Биографии

СМЕРТЬ МИЛЛИАРДЕРА

Жизненный путь первого американского миллиардера Ховарда Хьюза всегда был предметом кривотолков и пересудов. Когда 5 апреля 1976 года частный самолет, вылетевший из мексиканского города Акапулько, доставил свой груз в аэропорт Хьюстона, Техас, откуда его тут же переправили в госпиталь, сопровождавшие потребовали не допускать фотографов. А ФБР срочно прислало сотрудника снять отпечатки пальцев у трупа № N 76-92…

1.ИСТОКИ
Ховарда Хьюза Старшего знали, как человека веселого и предприимчивого. В науку его не тянуло, зато он был прирожденным механиком. Где бы он ни появлялся, за ним сразу закреплялась кличка “Большой Ховард” – реакция на его рост и вес. Правда, денег это не давало. Между тем, шел 1895 год, в Америке, как грибы после дождя, вырастали состояния. Счастливчикам удавалось достать их буквально из-под земли. Нефтяной бум захлестнул страну.
Большой Ховард мотался по Среднему Западу, то продавая лицензии на “нефтеносные участки”, которых он в глаза не видел, то пытаясь, как тысячи других, наткнуться на золотую жилу. Но каждый раз его бур натыкался на каменные породы, и дальше этого дело не двигалось. Иногда какие-то начинания оборачивались неожиданным доходом, и тогда Большой Ховард шиковал – покупал дорогую одежду, снимал номера в лучших отелях, одаривал себя временной любовью красивых женщин.
Неудивительно поэтому, что когда Ховард, попав в 1902 году в Даллас, появился на рождественском балу, он сразу стал центром внимания. Среди тех, кто выразил свой неподдельный интерес к незнакомцу, была Эллин, дочь техасского судьи. Высокая и стройная, она в свои 19 лет очаровывала элегантностью и умом. В свою очередь, Большой Ховард в 32 несомненно был видным мужчиной. Они поженились в мае 1903-го. Из родственников на свадьбу не приехал только брат жениха Руперт, подвизавшийся в качестве писателя в Нью-Йорке. Он как раз в это время разводился с женой, обвинив ее в том, что за шесть лет совместной жизни она имела шесть любовников. Впрочем, супруга в ответ выдвинула обвинение в таком же количестве любовниц.
Получив от родителей 10 000 долларов, молодожены отправились в свадебное путешествие в Европу, а, вернувшись, поселились в отеле Райса в центре Хьюстона. Этот техасский город, расположенный неподалеку от районов нефтедобычи, мог бы стать для Большого Ховарда стартовой площадкой на новом витке его жизни. Но удача упорно от него отворачивалась. Между тем, Ховард обнаружил, что деньги имеют одно очень странное свойство: они быстро кончаются. Собственно, он догадывался об этом и раньше, но на сей раз получил конкретное тому подтверждение – хозяин отеля выставил его с женой на улицу за неуплату счетов.
Перебираясь с квартиры на квартиру, они обосновались в пригороде, где 24 декабря 1905 года на свет появился Ховард Хьюз Младший, сразу прозванный в семье Sonny – Сынок. Но Фортуна по-прежнему не смотрела в их сторону, и в поисках легких денег Хьюзы переезжают в Луизиану, в городок Шревепорт. Местная публика абсолютно не устраивала по интеллектуальному уровню Эллин, и она всю силу своих чувств направила на сына, как это может сделать любящая мать, не имеющая других занятий. Даже отодвинула в сторону мужа, который всё еще надеялся добиться успеха.
Однажды Ховард Старший зашел в местный бар пропустить кружку пива. Народу было полно, в основном, охотники за нефтью. Какой-то мужчина с горящими глазами усиленно агитировал за придуманный им способ бурения. Старатели отпускали в его адрес шуточки, хохотали – ввиду очевидной нелепости как идеи, так и модели, с помощью которой она демонстрировалась. Хьюз, в отличие от остальных, не только копал иногда землю, он был еще и механиком. Что-то в описании его зацепило. Он купил у мужчины за 150 долларов “модель”, состоявшую из двух конических картонных шпулек для ниток,соединенных одна с другой и вращавшихся в противоположных направлениях.
Заняв денег, Большой Ховард приступил к изготовлению действующего образца бура нового типа. Через несколько недель конструкция была готова. Она содержала 166 режущих краев на трех острых ребристых конусах, заходивших во время вращения друг за друга. Перед началом испытания сердце механика напоминало полковой барабан, выбивающий дробь, – он не был уверен, что его детище будет работать. Наконец, всё настроено, для проверки выбран кусок гранита толщиной в 15 см. И – машина запущена. Бур уверенно прошел гранит, рабочий стол и бетонный пол мастерской, прежде чем удалось его остановить. Это был полный триумф. Итог – два патента в Вашингтоне и долгожданное богатство.
Семейство возвращается в Хьюстон, в тот самый отель, откуда их выгнали, и владелец отдает им лучшие комнаты. Новая буровая установка означала революцию в мировой нефтедобыче. Ховард прикупает чужие патенты и создает компанию по производству, продаже и сдаче в аренду инструметов для нефтяников. Она приносит большие деньги. Будущее его сына обеспечено.
Но заботливая мама уже не могла остановиться. Теперь она боялась за здоровье подросшего Сынка. По маминой вине он почти ежедневно опаздывал в школу. Перед выходом она устраивала ему дотошную проверку. Осмотру подвергалось всё – уши, зубы, горло, ноги, ногти, даже результаты его посещения туалета. После чего она его мыла, одевала, причесывала и приводила к входу в школу. Иногда Сынка отправляли в летний лагерь, но Эллин быстро забирала его оттуда, боясь, что он простудится или заразится чем-нибудь.
Когда ему было 11, произошло событие, наложившее отпечаток на всю его дальнейшую жизнь. В город перевели из Сан-Франциско пехотную часть, состоявшую только из черных военнослужащих. В вольнолюбивом и терпимом Сан-Франциско их восхваляли за прекрасную службу. Но Хьюстон – это юг, где правили писаные и неписаные законы расовой сегрегации. Когда в обоюдоостром столкновении белый полицейский ранил солдата-негра, 300 черных пехотинцев, схватив оружие, вышли на улицы вечернего города в поисках обидчика. По дороге они постреливали в любую не понравившуюся им фигуру – на тротуаре, в машине, в окне дома, будь то взрослый или ребенок. Когда через два часа они вернулись в казармы, на улицах осталось лежать 26 белых трупов.
Обезумевшая от страха Эллин спрятала Сынка в стенной шкаф своей спальни и продержала там 4 часа. Затем отвела Ховарда в его комнату, но задернула шторы и запретила зажигать свет. Какое отношение к чернокожим гражданам Америки сложилось после этого у мальчика, можно не объяснять. А замкнутое темное помещение стало символом убежища, надежного укрытия.
В 12 Ховард Младший сделал свое первое изобретение. Из частей папиной паровой машины он собрал моторчик, приспособил его к велосипеду и получилось нечто вроде мотоцикла. Он щедро давал покататься на нём соседским мальчишкам. Правда, за каждую поездку брал по 5 центов.
В 15 отец отправляет сына в престижную частную школу под Бостон. Там, пожалуй, впервые он приступил к систематическому образованию. Забегая вперед, скажем, что папа перепробовал для своего чада разные школы, даже определил его брать классы в Калифорнийском политехническом институте, но Ховард Младший так никогда и не окончил ни средней школы, ни колледжа. Зато во время учебы под Бостоном стал страстным игроком в гольф.
Тогда же, во время папиного визита, сын уговорил отца принять участие в туристском аттракционе – полете над заливом. После десяти минут в гидроплане Ховард Старший почувствовал себя плохо, зато Ховард Младший – очень хорошо. Его не только обуял восторг от пребывания в воздухе, он твердо решил, что авиация станет его призванием.
Жизнь под крылышком родителей казалась безоблачной, неприятности в учебе полностью компенсировались подарками и немедленным исполнением всех просьб и желаний. Первый удар грома грянул неожиданно – в марте 1922-го скоропостижно скончалась мать. Безутешный отец поручает сына заботам сестры жены – Аннет. Подключается и дядя Руперт, который уже перебрался с новой женой в Лос Анджелес и работает писателем на студии Самуила Голдвина. Он привозит племянника в Голливуд. Свободно разгуливая по съемочным площадкам, 16-летний Ховард интересуется всеми деталями организации съемок – от грима артистов до работы художников-декораторов и осветителей. Он встречается с Чарли Чаплиным. А один из актеров-дебютантов вводит его в притягательный мир голливудских ночных клубов.

14 января 1924 года, развивая в своем офисе идею о новом варианте бура, Ховард Старший схватился за стол и сполз на пол. Прибывший через несколько минут врач констатировал смерть. Ховард Младший остается один, унаследовав почти 900 тысяч долларов, из них – 75% за счет отцовской Hughes Tool Company.

В Америке совершеннолетие наступает в 21 год. Дядя Руперт решил, что он будет опекуном юного богача до этого возраста. Тетя Аннет собралась направить своего воспитанника учиться. А сам Ховард, как будто ничего не произошло, продолжал отрабатывать технику игры в гольф в матчах с постоянным партнером – судьей. Хьюстонское общество смотрело на это с осуждением. Но оказалось, Ховард не терял времени даром: возвращаясь домой, он изучал законы штата Техас о наследовании. И нашел, что хотел: пункт о том, что при определенных условиях можно и в 19 стать взрослым. 24 декабря, в день своего рождения, он подал нужное заявление в суд. Судье – партнеру Ховарда по гольфу – понадобилось всего 2 дня на его рассмотрение. 26 декабря 1924 года он объявил 19-летнего Ховарда Робарда Хьюза Младшего свободным от недостатков несовершеннолетия и полностью взрослым.

2. ПОКОРЕНИЕ ГОЛЛИВУДА
Перед молодым человеком, обладавшим деньгами – и немалыми, открывались любые перспективы. Поразмыслив, Ховард на обороте чека из магазина мужской одежды написал крупными буквами: “КЕМ Я ХОЧУ СТАТЬ”. И сделал первую запись: “1. Лучшим игроком в гольф в мире”. После чего добавил: ”2. Самым лучшим пилотом.” И, наконец, завершил свой список: “3. Самым знаменитым продюсером кинофильмов”.
Затем Ховард предпринимает следующий шаг: он решил жениться. И делает предложение бывшей однокласснице Элле Райс. Та встречает его слова смехом, как удачную шутку. Она не испытывает к богатому наследнику никаких чувств, более того, у нее есть жених, которого она любит. Ховард продолжает настаивать. Безрезультатно. Тогда он обращается за помощью к тете Аннет. После долгих уговоров доводы разума (главное – деньги, а не любовь) побеждают. Молодожены уезжают в Голливуд, где селятся в отеле. Ховард снимает каждому отдельную комнату, заводит на каждого отдельный банковский счет, покупает каждому по роллс-ройсу и практически перестает видеться с женой.
Любил ли он Эллу? Разумеется, нет. Тогда зачем же он ее добивался, зачем женился? Ответ прост: чтобы казаться в чужих глазах более мужественным. Жена была ему нужна как атрибут взрослости. Теперь можно было приступать к выполнению намеченных планов. Гольф хорош и по ходу других дел. Авиация пока оставалась мечтой. А Голливуд лежал рядом, у ног, и добиться успеха казалось не так сложно.
Единственное, что выглядело запутанным, это финансовые проблемы шоу-бизнеса. И Ховард нанимает опытного специалиста – помощника, которым стал Ной Дитрих. С большим энтузиазмом юный покоритель Голливуда берется за свой первый фильм. Сценарий написан, режиссер найден. Потрачено 40 000 долларов, потом еще 40 000 – и лента готова. Первый просмотр – и Ховард велел пленку сжечь. Выяснилось, что желаний и умений в кинематографе недостаточно. Нужно еше обладать талантом проникновения в специфику этого вида искусства.
В 1927 году начинающий продюсер заключает договор с выходцем из России Льюисом Майлстоном на съемку комедии из времен Первой мировой войны “Две арабские ночи”. Картина снята быстро, и после выхода ее в прокат Ной Дитрих сообщает Ховарду, что она принесла прибыль в 614 000 долларов. На первом присуждении “Оскаров” Майлстоун становится лучшим режиссером в жанре комедии.
Успех вдохновляет. Хьюз решает приступить к съемкам большого фильма, построенного на материале всё той же Первой мировой. Стержень сюжета примитивно прост: два брата, летчики Британских Королевских военно-воздушных сил, влюбляются в одну и ту же девушку. Но здесь появлялись широкие возможности для показа мощи авиации. А это для Ховарда было главным. Вместе с режиссером он разрабатывает детальный план картины, где он сможет соприкоснуться со своей мечтой – пусть пока только на экране. Фильм будет называться “Ангелы ада”.  Во время съемок в студии Ховард бегал по павильону с замечаниями и советами. Режиссеру это быстро надоело – он разорвал контракт и ушел. Тогда Хьюз взялся за дело сам, став и продюсером и постановщиком картины. Для центральной сцены – воздушного боя – он закупил 78 самолетов. Такого не было ни у кого. Приобрел и дирижабль, который должен был сгореть по ходу действия. Кроме того, сделал первый реальный шаг в небо – получил права пилота.

Кадры обещали быть захватывающими. Хьюз придумал то, до чего никто раньше не додумался, – он установил камеры прямо на самолетах. Съемки в вохдухе стоили жизни трем летчикам. Сам Ховард, не утерпевший и севший за штурвал небольшого биплана, потерпел аварию и чудом остался жив, со сломанной челюстью. Но наконец фильм закончен с немыслимыми затратами в 2 млн долларов. И тут выяснилось, что немая картина безнадежно устарела. Дело в том, что как раз в это время в кино пришел звук.
Хьюз решает переделать фильм в звуковой. Пришлось заменить главную героиню и переснять все сцены с ее участием. После чего наступил этап монтажа. Из 690 тысяч метров отснятой пленки надо было оставить 4500 м для двухчасового фильма. Эту работу вместе с Хьюзом выполняли 12 монтажниц, трудившихся круглосуточно в 3 смены в течение 6 месяцев. Общая сумма затрат на картину составила уже свыше 3,8 млн долларов.
За 3 года, пока шла работа над самой дорогостоящей картиной тогдашнего американского кино, произошло много событий. Элла Райс, полностью игнорируемая мужем, подала на развод и, по судебному постановлению, Хьюз должен был выплатить ей 1,25 млн долларов пятью годовыми платежами по 250 тысяч. В стране произошел биржевой крах, и началась Великая Депрессия. Но ничто не могло помешать Ховарду Хьюзу организовать такую премьеру своего фильма, какую еще не видывал Голливуд. Десятки тысяч людей и автомобилей запрудили улицы в районе кинотеатра. Перед собравшимися выступали звезды первой величины – Глория Свенсон, Морис Шевалье, Сесиль де Милль, Чарли Чаплин. В фойе симфонический оркестр играл музыку из фильма, включая 6-ю симфонию Чайковского. Эскадрилья истребителей в четком строю проплыла над толпой, оставив полосы разноцветного дыма.
После того, как завершился показ и на экране возникло слово END, 1024 зрителя, стоя, устроили создателю “Ангелов ада” 20-минутную овацию. Картина триумфально прошла по Америке, побив все рекорды кассовых сборов. В итоге, с учетом затрат, она принесла Хьюзу полтора миллиона долларов убытка.
Следующие два фильма, снятые на деньги Ховарда, – “Первая полоса” и “Человек со шрамом” получили высокие оценки критики. Правда, второй из них, построенный на свободном изложении истории знаменитого чикагского гангстера Аль Капоне, вызвал на Хьюза огонь с двух сторон. Цензура запретила показ ленты, потребовав убрать сцены насилия. Как ни странно, мафия выразила недовольство тем же, предложив смягчить картину и сделать главного героя менее похожим на Аль Капоне. В случае отказа респектабельные джентльмены-мафиози обещали продюсеру смерть по одному из вариантов, показанных в фильме. Хьюз не уступил.
Наступил декабрь 1932 года. Ховард в своем недавно купленном дорогом доме готовился к новым проектам, когда его посетил Ной Дитрих. Привезенная им новость выглядела абсолютно нереальной: Хьюз разорен. Более того, он – в долгах.
Вообще говоря, ничего удивительного в этом не было. Счета за все свои траты Хьюз отправлял в Hughes Tool Company, и забывал о них. Он никогда не интересовался бизнесом, не знал, как идут дела у его компании, не слышал о падении нефтяного рынка. И на сообщение о том, что Hughes Tool вынуждена увольнять работников, отреагировал в своем стиле: велел Дитриху поехать в Хьюстон и разобраться там с головотяпами, которые плохо руководят делом.
Но ситуация оказалась куда сложнее: не было денег на оговоренные судом выплаты бывшей жене. Понятно, ни на какие уступки идти она не пожелала. С большим трудом Дитриху удалось достичь соглашения, по которому платежи продлялись до 1939 года, и до этого срока Хьюзу предписывалось не снимать никаких фильмов.
Итак, на полпути к достижению цели, которую юный Ховард наметил в свое время под номером 3, возникла непредвиденная остановка. Что ж, теперь появилась возможность подняться на строчку выше: стать лучшим пилотом – тоже совсем неплохая задумка.

3. САМОЛЕТЫ И ЖЕНЩИНЫ
Ховард Хьюз продает некоторое количество истребителей из своего в общем-то устаревшего летного арсенала и покупает новый аэроплан – амфибию с кожаным диваном в салоне. Он основывает Hughes Aircraft Corporation, в которой, кроме амфибии, есть еще один самолет – скоростной Боинг, купленный левым путем у военных. Его-то и намерен использовать Хьюз для своих целей. Он нанимает механика и дает ему “простенькое” задание – сделать из Боинга самый быстрый самолет в мире. Механик приводит своего друга, недавнего выпускника Калифорнийского технологического института – Палмера. Палмер – блестящий инженер, мыслящий нестандартно и видевший далеко вперед в самолетостроении. Они полностью разбирают Боинг и начинают создавать его заново.
Сам Ховард в это время на амфибии выполняет серию тренировочных полетов над разными штатами Америки. Он изучает условия пилотирования на разных высотах, с учетом ветра и погоды. И всегда на кожаном диване – какая-нибудь старлетка – юная начинающая актриса. Меняются маршруты, меняются пассажирки на диване. Тогда же Ховард знакомится с актером Кэри Грантом, который становится его другом на долгие годы.
В 1933 г., после отмены сухого закона, под эгидой Hughes Tool Company открылось пивоваренное производство и с помощью Ноя Дитриха быстро добилось успеха. А тут и нефтяная промышленность поднялась. Hughes Tool снова стала приносить прибыль. Единственный, кто обо всём этом ничего не знал, был Ховард Хьюз. Он занимался своим самолетом. На нём установили двигатель в 1000 л.с. вместо прежних 580. Полностью обновленную машину назвали Н-1. В июне 1935 года в мастерскую позвонил Кэри Грант. Он сообщил, что снимается неподалеку и предложил Ховарду прилететь и присоединиться к нему для ланча.
Хьюз сел в амфибию и через короткое время эффектно приземлил ее в нескольких метрах от режиссера. Тот не обратил на этот трюк никакого внимания. Зато партнерша Гранта по съемкам была поражена и маневром и высоким элегантным пилотом, выбравшимся из кабины. Молодую актрису звали Кэтрин Хепберн. Ланч прошел молча, пилот тоже был поражен. Актриса уже завладела его мыслями. Но следующий шаг он сделал только через год.  

                                                   Хьюз у                                                      самолета. 1936 г
А пока в сентябре 1935-го Ховард Хьюз на Н-1 устанавливает мировой рекорд скорости – 352 мили в час (563 км). В 1937-м показывает рекордное время в трансконтинентальном перелете из Лос Анджелеса в Нью-Йорк. Тогда же он посещает родителей Кэтрин. Они без восторга принимают миллионера, который с прошлой осени – друг их дочери. Хьюз всемерно поддерживает ее артистическую карьеру. Он даже готов на ней жениться. Позже в автобиографической книге “Я” Кэтрин Хепберн напишет: “Ховард и я представляли странную пару. Он был чем-то вроде вершины на фоне других мужчин, а я – среди женщин. Каждым из нас владело дикое желание быть знаменитым. Я думаю, это основной недостаток характера. Люди, которые хотят быть знаменитыми, на самом деле затворники. Или должны ими быть.”                                              
В 1938-м они еще наслаждались своей близостью. Ховард готовился обогнуть земной шар на новейшем Локхиде-14. Его механики полностью переоснастили Локхид для длительного перелета. 10 июля 1938 года перегруженный самолет с трудом поднялся в воздух. Вместо того, чтобы лететь на запад, Ховард повернул на север и “качнул серебряным крылом” над домом Кэтрин в Коннектикуте. И только потом взял курс на Францию.
Через 16 часов 38 минут Локхид приземлился в парижском аэропорту Ле Бурже, вдвое побив прежний рекорд Чарльза Линдберга. Дальнейший путь пролегал над Германией. Гитлер долго не хотел пропускать самолет с Хьюзом и 4 членами экипажа, боясь шпионажа. И лишь когда Ховард согласился лететь на высоте 3600 м, полет был продолжен. Утром следующего дня американцев встречала Москва. Встречала очень тепло, напоила и накормила. Команде была вручена банка икры лично от товарища Сталина.
После посадки в Омске на маршруте значился Якутск. Пока всё шло благополучно. Из-за непредвиденных задержек в Европе из Якутска вылетели не ночью, как планировалось ранее, а днем. Это спасло им жизнь. Вскоре после взлета штурман закричал от ужаса. На их навигационной карте, сделанной лучшими картографами США, была указана высота гор: 6500 футов. Они летели на высоте 7000 футов. А перед ними вертикально вверх уходила необъятная гранитная стена. Если бы они летели ночью… Потом, уже дома, разобрались: всё на карте было правильно. Только цифры указывали высоту не в футах, а в метрах.
Последовали еще две промежуточные посадки – в Фейрбэнксе на Аляске и в канадском Виннипеге – и 14 июля круг замкнулся в Нью-Йорке за 3 дня, 19 часов, 8 минут и 10 секунд. Обладателей нового мирового рекорда ждала потрясающая встреча. Ховард Хьюз стал национальным героем.
А уже через месяц о романе Ховарда и Кэтрин можно было говорить только в прошедшем времени. На сцене появляется двукратная обладательница Оскара Бетт Дэвис. Потом – другие. А бизнесом по-прежнему занимался опытный Ной Дитрих, который иногда слышал по радио о своем шефе. Hughes Tool к концу десятилетия добилась многомиллионных прибылей, она оставалась монополистом на своем рынке, предлагая свыше 200 различных типов нефтяных буров.
Между тем, Хьюз решил, что неплохо бы иметь свою авиакомпанию. Он покупает 30% акций TWA, которая вскоре станет одной из ведущих пассажирских авиалиний. Кроме того, его “карантин” закончился, срок обязательства не снимать фильмы истек. Ховард увлечен давней историей периода покорения Запада – о вооруженном проходимце и разбойнике Билли Киде. Он дополнит ее придуманной сюжетной линией – о том, что Билли добивается любви красотки, брата которой он убил. Картину надо назвать “The Outlaw” – о человеке, живущем вне закона, и успех у американского зрителя обеспечен. Ховард Хьюз дает объявление, что ему нужна не снимавшаяся раньше в кино молодая женщина для главной роли в новом фильме.

4. ИГРА ПО-КРУПНОМУ
Джейн Рассел работала в приемной врача и получала 10 долларов в неделю. Правда, ее мать была актрисой. Дочь мечтала о такой же карьере и брала частные уроки в одной из театральных студий Лос Анджелеса у педагога Марии Успенской. Разумеется, прочитав объявление, Джейн послала свою фотографию. Почему из нескольких сот претенденток выбор пал именно на нее, она узнала почти сразу. Кофточка на снимке не могла утаить ее природные прелести внушительных размеров. Ховарда такой бюст сразил наповал – большие груди были его маленькой слабостью.
Съемки вестерна начались в 1940 году, и вскоре Хьюз уволил режиссера и взялся за постановку сам, как он это делал уже прежде. Главным он считал как можно выгоднее подать в каждом кадре бюст Джейн. Ее фото стало появляться на рекламных щитах по всей Америке.

 Джейн Рассел в фильме “Outlaw”.

 

После завершения работы над картиной, не показав ее цензорам, Хьюз устраивает премьеру “The Outlaw” в Сан-Франциско. Пресса разгромила фильм за безвкусицу. А цензорский комитет, куда Хьюз потом всё же представил ленту, посоветовал сократить сцены, демонстрирующие груди Джейн Рассел, – сначала до 26, а затем вовсе до 10. Ховард отказался.
Война выдвинула задачи, которые во многом были в русле интересов владельца Hughes Aircraft. Он решает создать скоростной бомбардировщик D-2. Строит большой завод, нанимает 200 инженеров. В то же время входит в контакт с одним из лидеров судостроительного бизнеса Генри Кайзером из Окленда. Они вдвоем объявляют о проекте – построить 500 гигантских грузовых аэропланов, и в 1942 году заключают контракт с военным департаментом США на постройку за 18 млн долларов первых трех самолетов этой серии – “летающих кораблей”, или Геркулесов. Хьюзовские инженеры получают задание, но в мире нет аналогов, нет таких мощных двигателей – и начинать надо с нуля.
Между тем, немцы и японцы имеют явное преимущество и в воздухе и на воде. Срочно нужен самолет-разведчик. Президент Рузвельт поручает своему сыну Эллиотту, полковнику авиации, возглавить комиссию, которая нашла бы нужную машину среди разрабатываемых ведущими фирмами. В конкурентную борьбу вступают Боинг, Локхид, Дуглас и, конечно, Hughes Aircraft. Когда Эллиотт Рузвельт прилетает к Хьюзу, тот принимает его в Голливуде. Кэри Грант знакомит неженатого сына президента с очаровательной, элегантной и внимательной актрисой Фэй Эмерсон. Эллиотт восхищен ею. Хьюз показывает комиссии свой D-2, который после 4-х лет работы всё еще не завершен, но выглядит прекрасно.
Рузвельт улетает в Нью-Йорк, а оттуда – как скромный подарок от Hughes Aircraft – на неделю в Рио-де-Жанейро вместе с Фэй Эмерсон. Вернувшись в Вашингтон, он предлагает немедленно закупить D-2 в качестве самолета для фоторазведки. Хьюз получает правительственный заказ на 100 самолетов, переименованных для армии в XF-11.
“Немедленно” не получилось. Первый образец сделали только в 1946 году. В июле Ховард сел за штурвал XF-11 для экспериментального полета. Самолет упал на Беверли Хиллз, самый престижный район Лос Анджелеса.

 

Пилота с переломанными ребрами, ожогами, разбитым плечом и сломанным носом в шоковом состоянии доставили в госпиталь. Его шансы остаться на этом свете оценивались как 50 на 50. Хьюз выжил. В 1947-ом он совершил успешный вылет на втором образце XF-11, и самолет был официально передан армии.
2 ноября 1947 года пришел черед наконец-то завершенного Геркулеса. Получилась восьмимоторная махина с размахом крыльев 96 м и весом в 180 т. При огромном стечении зевак Хьюз оторвал “летающий корабль” от воды, поднял на 21 м, пролетел милю и опять посадил на воду. После чего Геркулес отправили в ангар, а позже – в музей. Ни для чего другого он не был пригоден.
За год перед этим республиканцы, получившие большинство в сенате, создали комиссию по изучению оборонной программы США при президенте-демократе Рузвельте. Они установили, что за 5 лет Хьюз получил от правительства 40 млн долларов, а представил пока только один самолет. Началось расследование. Но истинные причины того, что под Хьюза стали “копать”, заключались в ином. Компания TWA объявила об открытии рейсов в Париж и на Ближний Восток. Тем самым нарушалась монополия Пан Америкен. Выбить почву из-под ног Хьюза значило выбить из игры TWA. Однако недавний национальный герой показал, что его голыми руками не возьмешь.
На открытых слушаниях в сенате, которые транслировались на всю Америку не только по радио, но и – впервые – по телевидению, Ховард Хьюз произнес проникновенную речь.    Центральное место в ней прозвучало так: “Обо мне могут сказать, что я капризен, эксцентричен, что я плейбой, но я не верю, что кто-либо может сказать, что я обманщик. За 23 года никто ни разу не усомнился в моем слове. Я думаю, моя репутация в этом отношении совпадает с тем, что большинство техасцев считают наиболее важным”. Страна встретила патетическую тираду с безусловным одобрением. Американцы так привыкли верить словам… И до сих пор не могут избавиться от этой привычки…
Ной Дитрих позже написал: “Ховард мог бы преподать несколько уроков самому мастеру интриги Макиавелли”.
Вообще-то, методы ведения бизнеса мультимиллионером были достаточно сумбурными. В 1948 году он купил голливудскую студию RKO, одну из самых успешных, и быстро привел ее к убыткам в несколько миллионов. Мудрый Дитрих оценивал впоследствии такое положение дел философски: “Это был самый дешевый путь держать Хьюза занятым, пока его остальные компании делают деньги”. Действительно, продажи Hughes Tool в 1948 г. достигли 100 млн. Другая компания, Hughes Aircraft, наняла двух ученых – Рамо и Вулдриджа, – которые переориентировали производство с конструирования самолетов на военную электронику, совершенно новую отрасль. В итоге Aircraft далеко обогнала всех в разработке электронных технологий, став монополистом в этой области.
В 1953-м Рамо, Вулдридж и несколько руководителей уходят из компании, что могло привести к ее внутреннему разрушению. Шеф Военно-воздушных Сил, учитывая, что Hughes Aircraft является основным поставщиком электроники для армии, предлагает Хьюзу либо продать компанию, либо поставить у ее руля тех людей, кого он пришлет. На выполнение – 90 дней, иначе все заказы будут ликвидированы.
На 90-й день Хьюз выкидывает такой финт: он основывает в штате Делавер две новых компании. Одна – Hughes Aircraft Corp., прежняя, но иначе названная. Другая – Hughes Medical Institute, “для научных исследований на благо человечества”, как высокопарно заявил Хьюз. Все акции новой Aircraft он передает во владение института и, вроде, не имеет теперь к ней никакого отношения. Электронщики, как прежде, получают деньги от правительства. Вот и вся схема, если не считать маленькой детали: научно-исследовательский институт как благотворительная организация освобождается от уплаты налогов. А значит, имеющая почти миллиардный оборот Aircraft тоже их не платит – ведь все ее акции принадлежат институту. Зато институт ежегодно платит Хьюзу, как своему основателю и единственному попечителю миллионные проценты. Так Хьюз в очередной раз обманул государство.
В остальном жизнь образцового техасца катилась по привычным траекториям. Он всё еще тратит деньги на создание фильмов. Одни из них сопровождаются скандалами, другие не вызывают особых эмоций. В 1943-м он начинает долговременный роман с восходящей звездой – Авой Гарднер, одно время женой Френка Синатры. Однажды ночью, когда Хьюз несколько раз подряд ударил Аву, та рассвирепела, схватила тяжелый бронзовый колокол и швырнула его в обидчика, разбив ему голову, выбив два зуба и наградив раной, на которую пришлось наложить 22 шва. Другие его пассии не обладали таким темпераментом. 
Одним словом, дни текли благополучно, ничто не предвещало плохой погоды. Правда, один раз прозвенел звоночек. Было это еще в 1941-м. Ховард обнаружил сыпь на ладонях и отправился на дом к своему врачу Верне Мейсону. Как обычно, Хьюз полагал, что всё знает. Это от реактивов во время обработки отснятой пленки, заявил он. Доктору достаточно было одного взгляда, чтобы распознать суть.
– Сифилис, – коротко бросил он. И добавил: – Вам повезло. Я только что получил новейший препарат – пенициллин. Сейчас сделаю вам инъекцию, но – никаких сексуальных контактов в течение полутора месяцев и избегайте пожатия рук.
Хьюз выполнил предписания врача. Болезнь прошла. Но заноза в сознании осталась.

5. ПРОБЛЕСКИ ВО ВРЕМЯ ЗАТМЕНИЯ
В конце 1948-го старая заноза дала о себе знать. Вокруг столько этих маленьких паршивых существ – микробов, и каждый их них норовит добраться до него, Хьюза. Надо надежно спрятаться – и натянуть им нос. Он снимает на территории отеля Беверли Хиллз в Лос Анджелесе домик. Задраивает окна наглухо и закрывает их черными шторами, чтобы ни свет, ни звук не могли проникнуть внутрь. Теперь это его убежище.
В 1954 году трое не очень бедных людей – предпримчивый делец Лоренс Рокфеллер, один из магнатов в области недвижимости Уильям Зекендорф и греческий судовладелец Аристотель Онассис образовали синдикат с целью купить “империю” Ховарда Хьюза за 400 млн долларов. Посредник в переговорах сообщил, что все вопросы согласованы, и подписание документов – “дело нескольких дней”. 11 ноября Рокфеллер и Зекендорф прилетели из Нью-Йорка в Лос Анджелес. Шофер посадил их в допотопный “шевроле” и привез в район складов и заброшенных зданий. Они поднялись на 4-й этаж одного из них, в комнату, где кроме Хьюза, двух стульев и кушетки ничего не было.
Хьюз был небрит, одет в испачканную белую рубашку, грязные брюки и полотняные туфли, из которых торчали пальцы ног. Сидя среди пыли, паутины и каких-то ржавых обломков, человек, боявшийся микробов, отказался пожать протянутые руки. Он взял предложенный ему текст договора и углубился в чтение. Прошло более часа. Наконец, Зекендорф произнес:
– Я думаю, вы убедились – здесь всё так, как вы хотели.
– Кроме одной вещи, – сказал Ховард.
– Какой?
– Цены. Недостаточно.
– Вы хотите продать?
– Если подойдет цена.
– Какая?
– Та, что вы предложите.
– Я предлагаю 450 млн.
– Нет.
– 500 млн – или вы принимаете, или мы оставим это.
– Оставим, – сказал Ховард и вышел.
Безусловно, это был заранее подготовленный спектакль. Хьюз сыграл в нём роль героя, повергающего своих врагов. Он и не собирался ничего продавать.
В январе 1957 года Ховард вступил во второй брак – женился на актрисе Джин Питерс. Он поселил ее там же, в Беверли Хиллз, в другом отдельном домике. По вечерам они вместе ужинали и смотрели фильмы. Вскоре, однако, и то, и другое он стал делать один, в своем убежище. Так было спокойнее. И безопаснее.
В марте Хьюз срочно вызвал Дитриха. Нечем было платить за Боинги, которые Хьюз закупил для TWA. Из-за рецессии доходы Hughes Tool упали. Хозяин потребовал, чтобы Дитрих обеспечил ему необходимые 80 млн. Дитрих счел момент удобным, чтобы попросить шефа оформить письменно соглашение о том, что тот ему давно обещал, – об определенной доле доходов с капитала. Дитрих хорошо знал, что в основном благодаря его усилиям и финансовому таланту империя его хозяина превратилась в машину, безотказно делающую деньги. Возможно, Хьюз это тоже понимал – он платил своему помощнику 500 000 в год плюс неограниченный кредит. Но иметь наглость вот так напрямую намекнуть на свою роль… Дитрих был уволен в тот же день, после 32 лет верной службы и всего, что он сделал для Ховарда.

                                                       До затмения уже недалеко       
В августе Старик, как его теперь называли все подчиненные, объявился на Багамах – в их столице Нассау. Нассау ему понравился, и он решил его купить. Для чего пригласил Роберта Мехью, бывшего агента ФБР, уже оказавшего ему кое-какие услуги щекотливого характера. В конце телефонного разговора, неожиданно для Мехью, Хьюз предложил ему стать его alter ego, его вторым “Я” и представлять своего шефа на различных встречах. Для Мехью это был королевский подарок.
Купить город особого труда не представляло. Однако профессиональный агент обнаружил, что именно сейчас такой шаг грозил серьезными неприятностями. На Багамах назревало очередное столкновение между разными группами, и можно было остаться не только без денег, но и без головы. Хьюз возвращается в Лос Анджелес.
Теперь Старик общался с внешним миром только по телефону и через помощников. Всю мощь своего мыслительного аппарата он направляет на то, чтобы обеспечить максимум защиты от притаившихся микробов. Доставка газет? В стерильном ящике и три экземпляра. Хозяин возьмет только средний из них. Фрукты? Только консервированные. Но сама банка может оказаться опаснее атомной бомбы. И Старик создает инструкцию: как открывать банку с фруктами. Она содержит 9 операций; из них третья – “предварительное мытье банки” и пятая – “подготовка рук к открытию банки” – занимали больше страницы каждая. Руки следовало мыть 4 раза подряд; пальцы одной руки по очереди зажимать в ладони другой и там тщательно прокручивать и т. д. Хьюз создал памятки – как открыть дверь, как закрыть дверь, повесить полотенце, поднять крышку унитаза и т. п. – всего 142 шедевра.
Старик сидел в своей законопаченной темной комнате совершенно голый и чаще всего смотрел старые фильмы. Длинные волосы спадали на его плечи, седая борода – на грудь. Патологическая боязнь заразиться всё больше отрезала его от окружающего мира. Но он еще не потерял способность мыслить и принимать решения, поддерживающие его имидж богача, владеющего целой “империей”.
Например, когда возникли проблемы с TWA, 78% которой владел Хьюз, дело дошло до суда. Компании грозило банкротство, а Хьюзу – потеря свыше 100 млн и всех акций. Покинуть свое убежище и явиться в суд было выше его сил. И тогда, в мае 1966 года, Старик выбросил на биржу весь пакет своих акций TWA для общественной продажи. Произошло невероятное – за полчаса все 6,6 миллиона акций ушли за рекордную сумму в 566 млн долларов. Потрясающий успех! Но Старик был расстроен: огромную часть этих денег предстояло отдать в виде налога. А отдавать государству он не хотел ничего. Адвокаты посоветовали ему срочно уехать из Калифорнии в какой-нибудь другой штат, где налоговая система значительно мягче. И неподъемный затворник сделал это! Он уехал сначала в Бостон, а затем в Лас Вегас.
Там, заняв верхний этаж отеля Desert Inn, Хьюз устроил себе точно такое же убежище, как в Беверли Хиллз. Перед Рождеством его попросили освободить номера для тех, кто заказал их ранее. Тогда он с помощью Роберта Мехью купил весь отель. А потом Мехью удовлетворял разросшиеся аппетиты своего хозяина, скупив несколько отелей и казино, два аэропорта, телестанцию, земли, даже шахты в горах Сьерра-Невады.
Через пару лет новый король Лас Вегаса почувствовал себя неуютно – его оазис располагался среди пустыни, а в пустыне проводились ядерные испытания. Он тщетно пытался добиться их прекращения или переноса в Центральную Неваду. Президент Джонсон не отреагировал на его послание. И Старик решил, что пора завести надежных людей в Вашингтоне, чтобы прекратить это безобразие.
Как раз в это время убивают кандидата в президенты Роберта Кеннеди. И Хьюз делает безупречный ход: он покупает всю команду, которая вела клан Кеннеди к успеху. Разумеется, операцию проворачивает Мехью. Ховард хорошо помнил слова своего отца: купить можно всё и всех, вопрос только – за сколько. Ларри О`Брайен, руководитель предвыборного штаба Кеннеди и будущий председатель Демократической партии, обошелся в 15 000 долларов в месяц. Для Хьюза – недорого, а нужная поддержка в Вашингтоне обеспечена.
Все эти игры в бизнес и политику перемежались с длительными периодами погружения сознания во мрак, когда его действиями правила шизофрения. То он семь раз за день крутил на своем персональном проекторе один и тот же фильм. То, прежде чем взять телефонную трубку, принимался за тщательное мытьё телефонного шнура – процедуру, которая могла длиться до двух часов. То под влиянием параноидальной депрессии начинал писать страницу за страницей записки самому себе.
Его комната выглядела как ночлежка для бомжа. Всюду валялись использованные бумажные салфетки Kleenex и шприцы от постоянных инъекций кодеина. Рядами стояли банки с мочой – одна из его последних странностей. За несколько лет пребывания в лас-вегаском отеле простыни на его кровати меняли пять раз, пыль не вытирали ни разу, туалет не убирали. Он по-прежнему сидел в своем светонепроницаемом убежище – голый, заросший, исхудавший, вместо обуви – коробки Kleenex на ногах.
Его жена Джин Питерс, не видевшая мужа месяцами, не допускавшаяся к нему, после 14 лет такой жизни не выдержала и в 1971 году развелась с Ховардом.
Потом он начал менять места своего обитания: Никарагуа, канадский Ванкувер, Лондон, Багамы. И всюду – верхний этаж отеля и такой же “люкс”, как в Лас Вегасе. Наконец, 10 февраля 1976 года он обосновывается в Мексике, в Акапулько.
А через два месяца, 5 апреля 1976 г., Ховарда Хьюза в бессознательном состоянии погрузили в самолет, взявший курс на Хьюстон. Конечно, в Акапулько был госпиталь, но помощники Старика рассудили, что нельзя допустить смерти такого человека в иностранном государстве – потом хлопот не оберешься. Когда самолет приземлился в Хьюстоне, его главный пассажир был уже мертв. В сообщении для печати, как бы между прочим, говорилось, что Ховард Хьюз скончался в 1 час 27 минут пополудни, когда воздушный лайнер уже пересек границу, т. е. на территории США…
Тело было доставлено в морг Методистского госпиталя Хьюстона, трупу присвоили номер N 76-92. К нему не допускали никого, чтобы избежать огласки о внешнем виде покойника. Лишь специальный агент ФБР снял отпечатки пальцев умершего – необходимо было убедиться, что это действительно Хьюз, ведь последние годы его никто не видел. На кладбище пришли родственники, чтобы проводить в последний путь человека, который был им совершенно чужим, которого они тоже в течение многих десятилетий не видели. Ни слёз, ни выражения скорби. Постояли, и через 15 минут Ховард Хьюз остался один в темном, изолированном убежище, из которого уже никогда и никуда нет выхода.
Состояние, оставшееся после смерти Хьюза, было оценено в 2 миллиарда долларов. И тут началось. Количество внезапно объявившихся претендентов на наследство миллиардера значительно превысило число детей лейтенанта Шмидта, гулявших по городам и весям послереволюционной России. Свыше 400 человек заявили о своих правах на долю при дележе. Среди них были “сыновья” и помощники, “жены” и приближенные, и, конечно, родственники – по материнской и отцовской линиям покойного. Кончилось тем, что двоюродные и троюродные братья и сестры объединились и достигли соглашения о распределении наследства. Что касается конкретного и подписанного завещания, то такого Хьюз не оставил.
А созданная им империя продолжает успешно существовать и сегодня – только с новыми хозяевами.

Вместо послесловия. ПАРАДОКС ХОВАРДА ХЬЮЗА
Теперь, когда – пусть не в деталях, а в самых общих чертах – прокручена лента жизни Ховарда Хьюза Младшего, хотелось бы высказать некоторые соображения. Америка традиционно считает своего первого миллиардера крупнейшим бизнесменом, по воле случая ставшим к концу дней своих неуравновешенной личностью. Думается, дело обстоит как раз наоборот: Хьюз был неуравновешенным человеком, по воле случая ставшим к концу дней своих крупнейшим бизнесменом.
Вспомним: среди трех желаний юного Хьюза нет ни слова о бизнесе. Отец Ховарда никогда не говорил с сыном о делах. Хьюз-младший не был, как говорят американцы, self made man – человек, который сделал себя сам; когда он вступил в самостоятельную жизнь, у него в кармане уже был миллион долларов. И он стал его тратить. Не из-за склонности к мотовству, а для того, чтобы показать, на что он способен. Идея самоутверждения, однажды созрев в нём, дала мощные ростки.
Никто не задумался, почему при живых родителях Сынок так и не закончил среднюю школу и не стремился к профессиональному университетскому образованию. Ключ к ответу на этот вопрос один – подросток Ховард не вписывался в коллектив. В школе его дразнили и смеялись над ним из-за вечных опозданий и вылизанности. Попав в лагерь, он увидел, что не умеет и десятой доли того, что умели его сверстники. С одной стороны, это порождало обособленность, замкнутость, с другой – желание доказать, что он не хуже других, а, может, и лучше. Отсюда его цели в жизни – быть первым – в гольфе, авиации, в кино.
Переживания и впечатления детских лет оставили слишком глубокий след. В голове уже взрослого Хьюза одновременно сосуществовали три различных сознания – отца, матери и его собственное. На разных жизненных этапах доминировало то или другое, определяя поступки, иногда непредсказуемые или странные для окружающих. Когда он еще только начинал самостоятельный путь, преобладало юношеское желание утвердить свою полноценность – это было его сознание, он еще был сам собой. Он мог трудиться ночами, спать несколько часов в сутки, становиться и продюсером и режиссером, упорно пробиваться в авиацию. Он шел вперед, щедро оплачивая успехи деньгами, заработанными отцом.
Тогда же он надел маску плейбоя. Причем честолюбие уже терзало его – ему нужны были не просто женщины, а самые красивые актрисы. А во время перелета вокруг света в 1938 году Хьюз ни разу за почти четверо суток, несмотря на все просьбы, не дал штурвал второму пилоту – он не хотел ни с кем делить славу.
Ненадолго в нем просыпался его отец – и тогда Ховард что-то придумывал, конструировал, совершенствовал. И легко мог спустить большую сумму денег. А потом им завладела страсть к обладанию – он был готов купить половину континента.
Но всё чаще его поведением непроизвольно управляло сознание матери – ее сверхвнимательная опека, боязнь реальных и мнимых болезней, страх перед микробами, стремление спрятаться от них, укрыться за темными шторами.
Настоящий Ховард – повзрослевший, уже самоуверенный и безапеляционный, безусловно талантливый и внутренне жесткий, прорываясь через все наслоения, умел находить оригинальные решения и предпринимать неординарные шаги. И всё же самым страшным оставалось столкновение в его сознании упомянутых выше трех начал. Бессвязность мышления порождала навязчивые идеи и вела к шизофрении.
С 50-х гг. ходили упорные слухи,что Хьюз болен, психически неустойчив и даже, что он умер и заменен двойником. Те, кто знал его раньше, говорили, что еще в 30-х гг. у него проявлялись странности в поведении. Например, он был одержим размерами зеленого горошка – одной из любимых его приправ. Перед тем, как приступить к еде, он специальной вилкой тщательно сортировал его по величине горошин.
Переход Ховарда Хьюза к серьезному бизнесу происходил постепенно, по мере угасания его честолюбивых замыслов, записанных на обороте торгового чека. Может, самым убедительным доказательством его неуравновешенности с младых лет является столь важное вообще, а в бизнесе в особенности, умение строить отношения с людьми, с партнерами и соперниками. Он шел по жизни, оставляя за собой пустыню, в которой не было тепла, нередко предавая даже тех, кто ему верно служил. Ни жены, ни детей, ни близких не осталось после него – не только, чтобы унаследовать его имя, – чтобы сказать о нём доброе слово. Разве не удивительно, что Роберт Мехью – человек, который 17 лет был вторым “Я” Хьюза, представляя его в качестве доверенного лица, осуществляя от его имени сделки и покупки, – разве не странно, что Мехью ни разу не видел своего шефа, ни разу не встречался с ним?!
И последнее. Во многом Хьюза-миллиардера сделали его талантливые помощники, в первую очередь, Ной Дитрих. Без него Ховард мог пропасть еще в 1932-м, или потерять тогда свою Hughes Tool Company, которая, между прочим, в последующие годы принесла ему три четверти миллиарда. Но есть еще один нюанс: Хьюзу несказано везло. Три страшных авиакатастрофы, рядом гибли люди – он оставался в живых. А случай с продажей акций TWA! Когда на рынок выброшено шесть с половиной миллионов акций одной компании, то по всем законам жанра они дожны были резко упасть в цене. А они подскочили на 950% – и вместо каких-то жалких пятисот тысяч принесли Хьюзу полмиллиарда. Бывают же такие счастливчики…
И может быть, найдется в Америке человек, который когда-нибудь напишет правдивую биографию первого американского миллиардера и назовет ее “Везунчик Ховард”.

КРАСНАЯ АЙСЕДОРА

И какую-то женщину
Сорока с лишним лет
Называл скверной девочкой
И своею милою.
С. Есенин «Черный человек»

1. Визит настоящего большевика
Апрель 1921-го года. Лондон. Здесь, в театре Принца Уэльского Айседора Дункан дает несколько концертов с Лондонским Симфоническим оркестром и пианистом Уолтером Руммелем. Она – на вершине славы. Среди тех, кто восхищались ее искусством, Камилл Сен-Санс, Иветта Жильбер, Жан Кокто, Федор Шаляпин, Элеонора Дузе, Эмиль-Антуан Бурдель и десятки и сотни других знаменитостей. Ее танец вдохновил импресарио Сергея Дягилева и балетмейстера Михаила Фокина на создание блестящего ансамбля “Русский балет”. Ее имя привлекает в залы тысячи зрителей.
… Айседора настраивается на предстоящее выступление, старается не отвлекаться на посторонние мысли. Ее сегодняшняя программа прекрасно продумана, отработана, хотя с каждым днем дается всё труднее. Увы, годы не щадят никого, а к артистам ее жанра они вообще безжалостны…
Она откинулась в кресле, расслабилась, прикрыла глаза. Неужели всё лучшее в жизни уже позади? Неужели остались одни воспоминания? И ей лишь кажется, что она по-прежнему молода? А помнишь – вдруг спросила она сама себя – Париж, 1900-й год? Тогда Франция уже признала меня. Однажды сам Роден, великий скульптор Огюст Роден, захотел увидеть, как танцует Айседора. И я пригласила его в свою студию. Кроме нас, в комнате никого не было. Как обычно, подготовилась, одела тунику. Передо мной сидел только один зритель, зато какой! И я показала всё, на что способна. Это был полет вдохновения! Наконец – финал, последнее движение, и я замерла. Слегка отдышавшись, начала что-то увлеченно говорить о своей теории танца. Но внезапно остановилась – поняла, что Роден не слушает.
Он уже поднялся из-за столика и смотрел на меня неотрывно. Его глаза горели. Потом с тем же самым выражением, которое бывало у него, когда он приступал к работе, он приблизился ко мне. Его руки мягко пробежали по моей шее, задержались на груди, погладили плечи и заскользили вниз – вдоль бедер, по моим обнаженным ногам. Он начал мять всё моё тело, как будто это была глина, излучая при этом полыхающий жар, который обжигал и плавил меня. Моим единственным желанием было прильнуть к нему всем своим существом, и я уже почти сделала это. Но вдруг тонкий, как игла, укол – отголосок моего слишком правильного воспитания – заставил меня испугаться, отшатнуться. Я вырвалась, набросила на себя платье и выгнала его – озадаченного и недоумевающего.
Боже мой! Упустила неоценимый шанс – отдать свою девственность великому Богу Искусства – неподражаемому Родену! Никогда больше мы не виделись с ним в такой обстановке…
Айседора отогнала от себя почти зримую, почти осязаемую картину. Может ли кто-нибудь представить себе, глядя сегодня на нее – такую раскованную и открытую в танце – что до двадцати пяти лет она не знала, что такое мужчина? Всё пришло потом.                    
А сначала было далеко не безоблачное детство в Сан-Франциско. Мечта о сцене. Увлечение искусством Древней Эллады – особенно танцами и естественностью движений актеров. Сколько танцующих фигурок она перерисовала с древнегреческих ваз в музеях! Классический балет ее возмущал: набор стандартных заученных вращений и прыжков, жестко фиксированные позиции – всё это так далеко от реальности! Подумайте – балерина обязана танцевать только с прямой спиной. А как же, например, выразить горе, которое пригибает нас к земле? Нет, тело должно быть раскрепощено – именно оно должно выражать любовь и печаль, восторг и трагедию – так, как это бывает обычно в жизни.
Гениальный дар движением воссоздавать всю гамму человеческих чувств руководил ею, когда она приступала к воплощению нового задуманного номера. Она выходила на сцену в легких развевающихся одеждах, часто – в тунике, которая была одеянием актеров в античной Греции.     Она выступала босиком. Более того, она танцевала не под специальную музыку, а использовала инструментальные и симфонические произведения известных композиторов. До нее никто на это не осмеливался. Или просто не додумался?
И Айседора покорила публику.
Как часто случается с людьми, наделенными необыкновенными творческими способностями и обостренными чувствами, она не раз встречала на своем пути большую любовь. Каждая такая встреча навсегда оставляла неизгладимый след в ее сердце. Выдающийся реформатор сцены Гордон Крэг. Миллионер Парис Зингер. Талантливый пианист Уолтер Руммель. С ним она приехала сейчас в Лондон. Но эти совместные гастроли – последние. Через неделю, в Брюсселе, они расстанутся. А виновница разрыва – ее ученица.
Да, у Айседоры были ученицы. Несмотря на то, что повторить ее танец, увлечь зрителя такой же силой выразительности не мог никто. И всё же она не хотела, чтобы ее искусство умерло вместе с ней. Первую свою школу она основала вместе со старшей сестрой Элизабет в Германии еще в 1903 году. Потом Зингер помог ей открыть аналогичную школу во Франции. Первая мировая война сломала многое из того, что было сделано, нарушила связи между странами, в частности, породила антигерманские настроения. И тогда шесть самых одаренных учениц из школы Элизабет, уже повзрослевших и многому научившихся, Айседора взяла под свое крыло. Французский поэт Фернан Дивуар назвал их “isadorables” – “умеющих, как Айседора”. Чтобы защитить их, немецких девушек, от возможной враждебной реакции публики, Айседора дала им свою фамилию – Дункан. Одна из них, двадцатишестилетняя Анна, вытеснила свою обожаемую учительницу из сердца Уолтера Руммеля.
Что ж, судьба не только рассыпала улыбки и устилала цветами дорогу к вершине. Она бывала и непредсказуемой и коварной. Айседора испытала это в полной мере. Ей, которая так любила и до сих пор любит автомобили – настоящее чудо начала века – судьба устроила жестокое испытание. Ровно восемь лет назад, в апреле 1913-го, в Париже, по недосмотру водителя машина, в которой ехали дети Айседоры, скатилась с набережной в Сену. Дети утонули. Дидре, дочке Гордона Крэга, было 7; Патрику, сыну Париса Зингера, – 4. Их гибель – незаживающая рана в душе осиротевшей матери…
Концерт, как всегда, идет под овации зала. Сегодня в его программе и танец на музыку “Славянского марша” Чайковского. Айседора создала его в 1917-м, после Февральской революции и отречения Николая II от престола. Происходившие в России события волновали ее, она воспринимала их с нескрываемым энтузиазмом. Они отзывались в ее сердце, а значит – в творчестве.
… Вступительные такты. Начинает звучать музыка Марша. Айседора одна на огромной сцене. Ее голова наклонена, руки по-видимому связаны за спиной. На ней лишь короткая красная накидка. Ощупью, спотыкаясь, она пытается двигаться вперед. Опасливо, с выражением тревоги и отчаяния поглядывает то перед собой, то вверх. И когда в оркестре возникает мелодия “Боже, царя храни”, она в страхе падает на колени… она содрогается под ударами кнута… Но, наконец, наступает момент освобождения. Искушенные зрители ожидают, что сейчас эта забитая женщина воспрянет, ее руки взметнутся вверх в торжествующем жесте. Но… То, что происходит дальше, потрясает их. Айседора медленно выводит руки из-за спины, и зал вместе с ней с ужасом обнаруживает, что они беспомощны, они вообще разучились двигаться. Они изранены, эти руки, они кровоточат после долгого закрепощения, они переломаны, перекручены, они превратились в какие-то клешни. Постепенно, с болью и страданием, они начинают оживать, обретают снова уверенность и пластику. Еще иногда проглядывает страх, но всё выше, неостановимее нарастающая волна радости, завершающая танец…
После выступления Айседора отдыхала в гримерной, приходила в себя. Величайшее напряжение не только физических, но и душевных сил давало о себе знать. Сорок четыре года – не двадцать.
В дверь постучали. Уставшая, расслабившаяся артистка подтянулась в кресле, поправила прическу и снова стала обаятельной женщиной.
– Войдите! – откликнулась она.
В ту минуту Айседора и подумать не могла, что этим коротким доброжелательным словом она перевернет всю свою жизнь.
– Леонид Борисович Красин, – отрекомендовался вошедший, элегантно одетый мужчина, чем-то сразу располагающий к себе. – Я представляю в Лондоне Советскую Россию. Налаживаю торговлю с Англией. Пришел, чтобы выразить вам свое восхищение.
– Спасибо. Я бывала в России, у меня там большой друг – Станиславский.
– Константин Сергеевич, безусловно, один из лучших режиссеров. Но то, что сделали сегодня вы… Чайковский написал Марш как прославление Российской империи и ее повелителя, освободивших болгар от турецкого ига. А вы, используя ту же музыку, своим танцем прославляете рускую революцию!
– Да, противопоставление жестов характеру мелодии создает поразительный эффект, оно рождает бурю в сознании зрителей.
– Ваш танец обязательно должны увидеть в России!
Москва, подумала она. Балетная столица мира. А почему бы не попробовать создать там свою школу? Наперекор балету. Почему надо постоянно метаться по закостенелому Западу в поисках меценатов? Чем Нью-Йорк лучше Москвы? Эта мысль выскочила как-то неожиданно; возможно, она томилась, глубоко упрятанная в ожидании своего часа.
– Ваша революция освободила народ, – сказала Айседора. – Дала ему настоящую, подлинную свободу. И ему нужен свободный танец. Я всегда мечтала учить детей и кое-чего добилась. Но прекрасный Храм Танца пока остается только в мечтах. А они могли бы сбыться. Сегодня нет более благоприятного места на Земле для такой школы, чем ваша страна.
Красин, один из самых образованных, культурных (и, между прочим, коварных) деятелей так называемой “ленинской когорты”, загорелся сразу:
– Замечательная идея! Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь вам.
Через несколько дней Айседора Дункан отправила письмо наркому просвещения Анатолию Васильевичу Луначарскому, ведавшему также вопросами искусства: “… Я никогда не стану слушать о деньгах в обмен за мой труд. Я хочу студию – мастерскую для меня и моих учеников, простую еду, простые туники и возможность делать всё лучшее, на что мы способны. Я больна от буржуазного, коммерческого искусства… Я больна от современного театра, который больше похож на публичный дом, чем на храм искусства, где актеры, которые могли бы быть верховными жрецами, унижены до маневрирующих лавочников, продающих свои слезы и свои ранимые души… Я хочу танцевать для масс, для рабочего люда, которые нуждаются в моем искусстве и у которых никогда не было денег, чтобы прийти и увидеть меня. И я хочу танцевать для них бесплатно, зная, что их привела ко мне не броская реклама, а они пришли потому, что хотят на самом деле иметь то, что я могу им дать. Если Вы принимаете меня на таких условиях, я приеду и буду работать для будущего Российской Республики. Айседора Дункан.”
Вскоре пришла телеграмма от Луначарского. Приезжайте в Москву, говорилось в ней, мы дадим вам школу и тысячу детей. Вы сможете реализовать свою идею по большому счету.
Айседора ответила незамедлительно: “Принимаю Ваше приглашение. Буду готова отплыть из Лондона 1 июля”.
Тысяча детей! Это не шуточки. Кто будет помогать учить их? Мысли Айседоры, конечно же, обратились к “великолепной шестерке” – к ее isadorables.
В мае Айседора приезжает в Париж и собирает свою команду. Увы, ряды ее заметно поредели. Самая младшая, Эрика, не вернулась в Европу из Нью-Йорка. У нее проявились способности к рисованию, она покинула сцену и предпочла учителя живописи учительнице танцев. Самая старшая, Анна, уехала к Уолтеру Руммелю. Таким образом, их осталось четверо. С Марго даже не стоило начинать разговора – хотя бы из сострадания. Она уже тогда чувствовала ледяные объятия туберкулеза, который через четыре года сведет ее в могилу. Итак – трое.
– Кто хочет поехать со мной в Россию? – задала вопрос Айседора, окидывая взглядом свое скудное войско.
Тереза и Лиза ожидаемого энтузиазма не проявили. У каждой из них есть сложности и сомнения, сообщили они, что лишает их уверенности и мешает принять решение.
– Я даю вам время подумать, – холодно заметила Айседора, понимая, что никакое время ничего не изменит.
Оставалась последняя из шестерки – Ирма.
– Я поеду с вами в любое место, куда поедете вы, – сказала она.
Что ж, пришлось утешаться мыслью, что одна помощница лучше, чем ни одной.
Тем временем французская пресса пронюхала, что знаменитая танцовщица собирается в Россию. Слух об этом всколыхнул Париж. Айседора устроила встречу с репортерами. В очередной раз она заявила, что ничего не смыслит в политике. Я всю жизнь хотела учить детей, говорила она. Нынче только Советское правительство заботится об искусстве и о детях. Не боитесь ли вы голода и других несчастий, которыми сопровождаются война и революция? – спросили ее. Я испытываю духовный голод, ответила Айседора.
Ее уверенность в будущем вызвала критику во французских газетах. “Большевистская щедрость весьма сомнительна, – писала “Фигаро”. – Мы знаем, что Советы всегда готовы помочь художникам – иногда даже достичь лучшего из миров”.
На прощальной вечеринке русские друзья пытались отговорить Айседору от поездки. Голод гулял по России. До эмигрантской общины в Париже доходили страшные истории о каннибализме.
– Не волнуйся, Ирма, – обратилась Дункан к своей верной ученице, заметив вопрос в ее глазах. – Первым делом они съедят меня. Меня намного больше, чем тебя.
Из Парижа Айседора уехала в Лондон, где дала несколько концертов, последний из них – с Терезой, Лизой и Ирмой 27 июня. Подруга уговорила ее посетить профессиональную гадалку – предсказательницу судьбы. К удивлению обеих гадалка заявила, что клиентке предстоит долгое путешествие и что после многих волнений и мытарств она впервые выйдет замуж. Причем в течение года. Если начало предсказания поразило их совпадением с реальными планами, то конец вызвал у Айседоры бурный приступ веселья.
– Я еще в детстве дала обет: никогда не вступать в брак. Я отказывала в своей жизни блестящим мужчинам. Значит, теперь, когда я уже далеко не девочка… Нет, это полнейший бред.
Выслушивать дальнейшие результаты гадания она отказалась.
Подготовка к отъезду заканчивалась. Айседора заявила репортерам, что собирается пробыть в России 10 лет. Красин пообещал, что для ее школы отдадут дворец Николая II в Ливадии, вблизи Ялты, на скале над Черным морем. Ваши ученицы будут жить и танцевать в покоях, построенных для императорских дочерей, уточнил Красин. Правда, его жена в разговоре с Ирмой пожалела восторженную американку:
– Она не представляет, с чем ей придется столкнуться. Я не хочу ее разочаровывать, но я предупреждаю вас. Всем вам предстоит очень трудное время.
Айседора верила, что там, в России, ее ждет воплощение человеческого идеала. Конечно, полностью никакой идеал не может быть реализован, но безусловно она найдет в Москве земной рай – любовь, гармонию и товарищество. И – никаких глупых правил или установлений.

2. При ближайшем рассмотрении оказалось…
13 июля Айседора с Ирмой отплыли в Ревель (Таллинн). С ними отправилась только Жанна, служанка, помогавшая обычно перед выходом на сцену. В Петрограде, куда Дункан приезжала последний раз в 1913-м, было сумрачно, стояли брошенные их владельцами дворцы, город выглядел мертвым. Там они сели на экспресс, следующий в Москву.
На каждой станции сотни крестьян с узлами и самоварами штурмовали поезд. А воображение рисовало Айседоре пышную встречу в столице – запруженную взрослыми и детьми площадь с красными флагами и приветственными возгласами. Когда они вышли из вагона, их глазам предстала совсем иная картина. Полно солдат, спешащие люди, подозрительные взгляды. Никто не обращал на них никакого внимания, никто их не встречал. Расстроенная и растерянная Айседора со своими спутницами стояла на платформе. Неужели в Кремле не получили ее телеграмму? Попутчик по купе, молодой дипкурьер, отвез их в наркомат иностранных дел. Им повезло – там оказался граф Флоринский, с которым Айседора была знакома по Нью-Йорку.
Флоринский доставил женщин в отель “Савой”, где он сам жил. Ему удалось достать для них последнюю свободную комнату. Правда, в ней не было ни простыней, ни подушек. Ближе к ночи выяснилось, что они в номере не одни: полчища клопов и стаи громадных крыс не без основания считали, что эта жилплощадь принадлежит им. Айседора спустилась в ресторан и после проглоченной там еды почувствовала себя плохо.
– Я убедилась, что настоящий коммунист безразличен к жаре, холоду, голоду и прочим физическим страданиям, – с грустью констатировала она. – А я, бедная несчастная сибаритка, к сожалению, не безразлична.
Попытка уснуть представлялась абсолютно нереальной. Айседора с Ирмой, в сопровождении “маленького большевика”, с которым они познакомились во время ужина, отправились гулять по Москве. Их спутник почти беспрерывно говорил, все больше и больше воодушевляясь, и, как рассказывала позже Айседора, “к рассвету мы уже были готовы умереть за товарища Ленина и дело революции”.
Откуда им было знать, что обещание Дункан переехать в Россию для создания детской школы танцев, никто в правительстве, включая Луначарского, не принял всерьез? Никто не поверил, что знаменитая танцовщица решится на такой подвиг. Для них, живших в реальной обстановке первых послереволюционных лет, это действительно выглядело подвигом. А поскольку не ждали, то естественно, к их приезду и не готовились.
В понедельник удалось застать на работе Луначарского. Нарком удивился нежданной гостье, но не подал виду. Первый вопрос: куда поселить иностранок? Все-таки они не ходоки из Самарской губернии. И тут Анатолий Васильевич вспомнил про Екатерину Гельцер – ведущую балерину Большого театра. Она как раз была на гастролях по югу России. Вспомнил он и другую фамилию – Шнейдер, Илья Ильич. Этот молодой журналист писал рецензии на балетные спектакли, читал лекции по истории танца, одно время работал в отделе прессы наркоминдела. Ему-то Луначарский и поручил взять шефство над прибывшими и поселить их временно на квартире Гельцер.
Первое выступление Айседоры состоялось не на сцене, а во дворце бывшего сахарного короля Харитоненко. Оно не имело никакого отношения ни к танцу, ни к сахару. Прошла только неделя их пребывания в Москве, когда заморскую знаменитость пригласили на вечер. Дворец был оформлен в стиле Людовика XIV, с гобеленами, расписными потолками и соответствующей мебелью. Айседора явилась в красном платье, чтобы подчеркнуть свою приверженность идеалам собравшихся. И что же она увидела? Товарищи слушали юное сопрано, одетую пастушкой и исполнявшую французские пасторали. Возмущенная до глубины души сторонница большевиков выдала товарищам по первое число:
– О чём вы думали, свергая буржуазию? Только чтобы занять их места?… Вы – не революционеры. Вы замаскированные буржуи. Узурпаторы!
И покинула зал. Назавтра о происшествии говорила вся Москва.
А время было очень несладкое. Столичные улицы захламлены всеми возможными видами отбросов. Всюду длиннющие очереди за едой. Страна, еще недавно вывозившая зерно за границу, страдала от отсутствия хлеба. Голод уносил миллионы жизней. Единственным спасителем являлась ARA (American Relief Association), которая под руководством будущего президента США Герберта Гувера завозила в Россию миллионы тонн продовольствия.
Айседору и ее помощниц поставили на довольствие и выдавали паек, как и многим артистам. Она познакомилась с Николаем Подвойским, руководителем Всевобуча. Он был прост и прямолинеен. Вы в своей жизни знавали большие залы и аплодисменты публики, говорил он, всё это фальшь. Дорогие отели, поезда, овации – всё фальшь. Вы должны идти в народ, танцевать зимой в маленьких сараях, летом – в поле. И раскрывать людям содержание ваших танцев. И не просить благодарности.
Он уговорил Айседору пожить в обычной избе на Воробьевых Горах. “Сибаритка” выдержала целую неделю – спала на полу, пользовалась наиболее примитивными удобствами, которые обычно бывают во дворе и не меняли своего облика, наверное, со времен татаро-монгольского ига. Но нервное расстройство от безделья и невозможности заниматься тем, ради чего она приехала, вынудили ее прекратить этот коммунистический эксперимент. Она бросилась в Москву требовать работу и тысячу детей, как ей обещали.
В конце августа власти наконец-то нашли помещение для школы. Айседора, Ирма, Жанна и Шнейдер перебираются в центр города, на Пречистенку, 20.        Предстояло еще, правда, выселить жильцов и разные конторы, что заняло несколько недель. Последняя здешняя хозяйка, известная балерина Балашова, сбежала после революции во Францию. Ее красивый особняк в стиле рококо построил еще в конце 18 века архитектор Матвей Казаков для семьи Смирновых – производителей русской водки. В 19 веке здесь доживал свои дни знаменитый генерал Ермолов. В начале 20 века дом купил миллионер Ушаков, владевший чайной компанией “Губкин и Кузнецов” и имевший собственные плантации на Цейлоне. Его жена, та самая Балашова, репетировала дома, а также устраивала приемы в двух залах первого этажа. Убранство комнат было выполнено в лучших купеческих традициях. Айседору эта обстановка раздражала с первой минуты.
Раз в две недели Жанна доставляла из спецраспределителя выделенный им дополнительный паек “для работников умственного труда”– белую муку, сахар, чай и икру. В этот день Айседора устраивала праздничный ужин, на котором “работники умственного труда” немедленно уничтожали всё принесенное. В остальное время основным – и единственным – продуктом питания была картошка. Ее готовили в самых разных вариантах, но наиболее часто – pommes en robe de chambre, что в переводе с французского на русский означает “ картошка в мундирах”. Так и перебивались – с русской еды на французскую.
Между тем, дела медленно, но продвигались вперед. Стал прибывать обслуживающий персонал – горничные, повара, уборщищы и т. д. – всего 60 человек, ведь школа была задумана как интернат. Однако возникла проблема, с которой Айседора уже встречалась раньше. Поиски аккомпаниатора для репетиций наталкивались на упрямое нежелание московских музыкантов работать с Дункан. Своими танцами она занимается профанацией большой музыки, заявляли они. И всё же нашелся доброволец – молодой пианист Пьер Любошиц. На Пречистенке зазвучали Шопен, Лист, Чайковский. И тогда на музыку двух этюдов Скрябина Айседора создает свои первые композиции в России, стремясь выразить в них весь ужас и потрясение от страшного голода в Поволжье.
Наступил день, когда объявление об открытии школы Дункан прозвучало с газетных страниц. Приглашались мальчики и девочки от 4 до 10 лет, преимущество отдавалось детям рабочих. Разумеется, пришли только девочки. Несметные толпы осаждали Пречистенку, 20. Правда, предполагавшийся набор в тысячу учениц несколько сократился – до 40, на большее не было средств. Для начала отобрали всё-таки сто, и два месяца проверяли их музыкальные и танцевальные способности. После чего 60 худших отправили по домам.         
Луначарский не забывал о своих воспитанницах. Из его наркомата принесли в школу перечень инструкций для учащихся, по сути повторяющий правила и установления для балетных училищ. От такого неуважения к специфике ее искусства недолюбливавшая балет Айседора могла бы разразиться длинной возмущенной речью, но она лишь написала красными чернилами поверх “Правил”: “Idiot!” К кому относилось это слово, было не совсем ясно.
7 ноября 1921-го года, в четвертую годовщину Октябрьской революции, Большой театр заполнили руководители партии и правительства (как сказали бы позже), а также комиссары, уполномоченные, командиры, – одним словом, начальники всех степеней и рангов. Присутствовали иностранные корреспонденты. Но собралась такая масса народу не на торжественное собрание. В этот вечер Большой был отдан Айседоре Дункан. Она исполняла свою программу на музыку Петра Ильича Чайковского.
Когда танцовщица появилась на сцене, и она и публика испытали взаимное разочарование. Айседора ожидала увидеть в зале рабочих и солдат. А собравшиеся ожидали увидеть изящную стройную фигурку, как у балерины. Перед ними стояла грузная дама средних лет с волосами медного оттенка. По залу прошел шумок – слишком короткий хитон на женщине не первой молодости и очевидное отсутствие бюстгальтера привели в замешательство хоть и революционную, но не до такой степени публику.
Программа началась Славянским маршем, и вскоре зрители забыли о первом впечатлении. А когда танец закончился, в бывшей императорской ложе поднялся взволнованный Ленин и громко закричал:
– Браво! Браво, мисс Дункан!
Следующей была Шестая симфония, Патетическая. Айседора двигалась удивительно легко, и это поражало не меньше, чем выразительность жестов и движений. Завершился вечер Интернационалом, специально подготовленным к этому концерту. При первых звуках гимна зал встал и запел. А на сцене полыхал и переливался один господствующий цвет – в центре Айседора в красном, а ее обтекали неперывной цепочкой одетые в красные туники маленькие ученицы студии, следовавшие за Ирмой.
В прессе, в частности, в “Известиях”, концерт был назван триумфальной демонстрацией победы революции над ненавистным царским режимом.

3. Ruska lubov
В том же ноябре 1921-го года Айседора встречается с Есениным.
Литературная жизнь тех лет бурлила и клокотала. Многочисленные течения и школки объявляли себя единственными представителями настоящего искусства. На поэтических дискуссиях в Политехническом музее читали свои стихи, спорили, высмеивали друг друга футуристы и символисты, акмеисты и ничевоки и прочие – около десятка разных групп. Среди них не последнее место занимали имажинисты. Они доказывали, что главное в поэзии – образ и стремились наполнить образами чуть ли не каждую строчку. Во главе “Московской трудовой артели художников слова”, как они себя еще называли, стояли Сергей Есенин, Анатолий Мариенгоф и Вадим Шершеневич. Они умудрились открыть книжную лавку и кафе “Стойло Пегаса”.
Есенин – уже признанный поэт. Его мягкая напевная лирика, поразительные по яркости картины среднерусской полосы берут за душу и тех, кто искушен в поэзии, и тех, кто приобщился к ней совсем недавно.                Его ценит сам Александр Блок, у которого он часто бывает. Такого прозрачного, напоенного земными соками и утренней свежестью языка нет и не было ни у кого из русских поэтов. Его дар назвать талантом – мало, он сродни гениальности.                                           Но природа этим не ограничилась – поэт еще и неправдоподобно, вызывающе красив. Невысокого роста, крепко сбитый. Васильковые глаза, золотистые кудри. Недаром иногда его называли херувимом. А поскольку главными потребителями поэтического слова чаще всего бывают женщины, то шумный успех на вечерах и восторги почитательниц ему были обеспечены. Поэтому нет ничего удивительного в том, что к 1921-му году Есенин был далеко не новичком по женской части. Еще девятнадцатилетним пареньком, когда только начиналась его московская жизнь, он встретился в типографии Сытина, где работал тогда, с Анной Изрядновой. Их гражданский брак привел к появлению на свет сына – Юры (Георгия). Конечно, мальчику пришлось носить фамилию матери. А в родном селе Константиново, на Рязанщине, куда Сергей часто наезжал летом, он проводил вечера у молодой и веселой помещицы Лидии Кашиной. Она станет прообразом Анны Снегиной в написанной позже поэме. В 1917-м Есенин женится по-настоящему, то есть, как положено, венчается в церкви. Его избранница работает в редакции газеты “Дело народа” секретаршей, ее зовут Зинаида Райх. Они влюблены друг в друга. Рождается дочка Таня. Кажется, прочный семейный быт увлек молодого поэта. Но однажды он устроил жене жуткую, кошмарную сцену, изругав ее последними словами. После этого их отношения разладились, и вскоре они расстались, не прожив вместе и двух лет. Не помогло даже рождение сына. Спустя некоторое время Зинаида Николаевна стала женой уже тогда знаменитого режиссера В.Э. Мейерхольда и ведущей актрисой его театра. Сергей Есенин официально развелся с Зинаидой Райх в феврале 1921-го. Таким образом, к ноябрю он был свободным 26-летним мужчиной, отцом троих детей.            
Присутствие в Москве знаменитой танцовщицы действовало на Есенина возбуждающе. Он ходил словно наэлектризованный и непременно хотел с ней встретиться. Его влекли и ее загадочность и мировая слава. Друзья Сергея знали об этом его пунктике. Один из них, Георгий Якулов, известный художник, оригинально оформлял театральные спектакли, слыл модником и имел массу знакомых в артистических кругах. Он же расписал шаржами и цитатами из имажинистов их штаб-квартиру “Стойло Пегаса”. Однажды Жорж, как бы между прочим, в разговоре с Есениным бросил:
– Хочешь видеть Айседору?
– Где? – загорелся Сергей.
– Завтра я устраиваю у себя пирушку. Соберется много народу. Должна прийти Дункан.
… Веселье было в разгаре, время приближалось к полуночи. “Где она?” теребил Сергей хозяина. Она появилась в первом часу. Медные волосы, красный хитон. Крупная фигура, но ступает легко. Обвела комнату глазами, остановила взгляд на Есенине. Подошла к дивану, прилегла. Сергей тут же устроился рядом, у ее ног. Айседора погрузила руку в его кудри и с улыбкой произнесла:
– Solotaia golova!
Поразительно было это услышать, поскольку Айседора совершенно не владела русским.
Потом во всех книгах, посвященных великой Дункан, будут приводить фразу, прозвучавшую на пирушке у Якулова, и удивляться: не знала русского, а так точно сказала! Но никто из авторов не задастся вопросом: как такое могло случиться? А стоило бы, ведь ответ достаточно прост: не зная языка, не сымпровизируешь. Значит, говоря терминологией шахматистов, в дело была пущена домашняя заготовка. Фраза, заученная наизусть, предназначенная совершенно определенному человеку, о котором она наверняка слышала. Возможно, видела и его фотографию. А это, в свою очередь, свидетельствует о том, что не только Есенин искал встречи с Айседорой, но и она искала встречи с ним. Более того, она заготовила для знакомства еще два слова, вкупе точно описывающие характер Есенина.
… Насладившись золотом кудрей, Айседора поцеловала Сергея в губы:
– Angel!
Отстранилась – и снова прильнула к его губам:
– Tschort!
В половине четвертого утра они уехали. Вместе. К Айседоре.
Теперь Есенин почти всё время проводил на Пречистенке. Дункан не знала русского, а Есенин – никакого другого языка, кроме русского. Когда оставались одни, объяснялись жестами. Но чаще всего дом был полон гостей, и всегда находился кто-то, худо-бедно говоривший на французском или английском. Шнейдер владел немецким. Так что при надобности с помощью переводчиков можно было вести оживленный разговор. 
Айседора звала Есенина Сережей или Сергеем Александровичем. А он ее иногда на простонародный русский манер – Сидора, но обычно – Изадора. И тут нет ошибки – именно так на самом деле звучит по-английски ее имя. Дело в том, что одна из родственниц, ярая католичка, при рождении девочки внесла свою лепту в перечень имен семьи Дунканов. Она вклинила в него имя одного из славнейших ученых мужей средневековья – Святого Изидора Севильского. Ничего плохого, конечно, в этом не было. Но поскольку имя предназначалось особе женского пола, то оно получило звучание даже не Изидора, как надо бы, а – Изадора.
Что касается русского произношения, то в России всегда привыкли искажать иностранные имена и рожать собственных “Невтонов”. Делалось это не из вредности, а из элементарного незнания языков. Однако на сей раз решили поступить строго по науке и прочитали слово “Isadora” с учетом звучания английских букв, чего в данном конкретном случае как раз и не надо было делать. Так появилась “Айседора”. Одним словом, хотели, как лучше…
Это была страсть, вспыхнувшая мгновенно – и взаимная. Но с самого начала обреченная стать не созидающим пламенем, а опустошающим пожаром. Слишком много причин, и внешних и внутренних, способствовали именно такому развитию событий. Здесь и восемнадцатилетняя разница в возрасте. И различие в культуре восприятия партнера: у Дункан – открытое, западное; у Есенина – не полностью избавленное от темных домостроевских устоев. Да и если вглядеться в тайные пружины, которые возбуждали влечение каждого из них к другому, то становилось очевидным не просто их несовпадение, а, пожалуй, несовместимость. К тому же подавали свой голос друзья и доброжелатели.
Самой безобидной была частушка, сочиненная знакомыми Сергея Есенина и Анатолия Мариенгофа:
Толя ходит неумыт,
А Сережа чистенький –
Потому Сережа спит
С Дуней на Пречистенке.
Называть Дункан Дунькой считалось хорошим тоном. Николай Клюев, “поэт деревни”, еще недавно авторитет для молодого Есенина, с благостным видом “одобрял” его любовь елейно-ядовитыми комментариями. Еще один друг из круга деревенских поэтов, Петр Орешин, пришел как-то на Пречистенку:
– Сергун, одолжи пять червонцев. Ей Богу, отдам.
– Да нет у меня, – показал Сергей пустой кошелек.
– А карманы? – потребовал Орешин.
Есенин вывернул пустые карманы.
– Так зачем же ты на богатой старухе женился?! – рассердился Орешин.
Деликатность и уважение к чувствам другого человека никогда не были нравственными приоритетами в этом обществе.
В течение нескольких лет Есенин и Мариенгоф жили вместе, снимали квартиру в Богословском переулке. Бесспорно, поэтический дар Мариенгофа значительно уступал есенинскому. Однако утверждать, что Толя играл лишь роль оруженосца при своем талантливом друге, было бы грубейшим искажением истины. Анатолий Борисович – человек города, вырос в интеллигентной семье, обладал широкими литературными познаниями и завидной эрудицией. Бесспорно, Сергей Александрович многое у него взял. И даже – внешний лоск. Вместо поддевки – серый щегольский пиджак, лаковые полусапожки. Он полагал, что его новый статус того требует.
На следующий день после якуловской пирушки Мариенгоф отправился навестить своего друга. Сергей осваивал новую территорию. В спальне Айседоры на столике возле кровати – большой портрет Гордона Крэга. Есенин кивает в его сторону:
– Твой муж?
– Что такое “муж”? – по-французски спрашивает Изадора.
Ей объясняют. Она отрицательно качает головой и уточняет:
– Крэг – гений!
Есенин тычет себя пальцем в грудь:
– И я гений! Есенин – гений, а Крэг – дрянь!
Скорчив гримасу, он засовывает портрет под кучу старых журналов:
– А теперь, Изадора, танцуй!
И она танцует.
Есенин стал ее повелителем. Удивительно быстро. В дом на Пречистенке приходили разные поклонники и прилипалы – их много крутилось вокруг поэта. Трезвость не входила в число их добродетелей. Как правило, основной целью визита было – “выпить стаканчик с Сергеем Александровичем”. Айседора танцевала для них.
Она подарила Есенину золотые часы и вставили в них свою маленькую фотографию. До этого часов у него не было, и он буквально упивался ими, как маленький ребенок игрушкой. Часто вынимал их, демонстрируя перед посторонними. Разумеется, “друзья” немедленно стали издеваться над Сергуном и его “свадебным подарком”. Кончилось тем, что однажды, поссорившись с Айседорой, ее возлюбленный в приступе ярости швырнул часы в угол, и они разлетелись вдребезги.
Вообще-то уверенность в своей значимости и исключительности стала приходить к Есенину еще за год до вторжения Айседоры в Россию и в его личную жизнь. 1920 год явился в этом смысле переломным. Именно тогда в газетах его начали называть великим русским поэтом. На волне всяких “измов” находились некоторые стихотворцы, которые всерьез заявляли, что они, дескать, по своему уровню – выше Пушкина. Например, Маяковский. Есенин с ними не соглашался. Выше Пушкина он считал себя. И обосновывал такую самооценку со своей, имажинистской колокольни: у меня образ – в каждой строчке, а у Пушкина? Хорошо, если один на три строки. Скорее всего, он шутил. Но на самой вершине современной поэтической пирамиды он видел только себя одного и не терпел соперников – даже признанных.
Тогда же, в 1920-м, он стал пить. Столкнувшись с какими-либо замечаниями, невниманием, недооценкой – по его мнению, – он распалял себя, напивался и нередко доходил до буйства. Увы – этот стиль поведения поощрялся прессой, читателями и слушателями его произведений. Критики помогли создать образ хулигана. Есенин быстро понял, что для него это находка, фирменный знак. И стал подыгрывать.
Плюйся, ветер, охапками листьев, –
Я такой же, как ты, хулиган.
Именно “Хулигана” требовала толпа, когда поэт выходил на эстраду. Вслед появились “Исповедь хулигана”, “Москва кабацкая” и т. д. Но образ подкреплялся не только поэмами и книгами, а и реальными действиями. Есенин мог заявить собравшимся за столиками в кафе на Тверской:
– Вы думаете, я пришел читать стихи? Я пришел послать вас к … матери!
Правда, в том конкретном случае публика того заслуживала. Однако были милицейские протоколы и отсидки в кутузке.
1920-й. Только что конница Буденного освободила Ростов-на-Дону. И тут же в городе объявлен “Вечер поэтов”. Разношерстная публика. Разношерстные поэты. Многие совершенно беспомощны. Публика кричит: “Есенина! Есенина!” В фойе толкотня – у бочонка пива “Старая Бавария”. Членам профсоюза работников искусств пиво – бесплатно. Очередь галдежом и криками перекрывает выступающих.
А специально приехавшего в Ростов Есенина в зале уже нет. Не дождавшись своего выхода, он исчез. Художник Юрий Анненков находит своего друга в кафе “Альгамбра”. Тот уже на взводе и принимает прибывшее подкрепление с большим энтузиазмом. Предстоит бурная пьяная ночь. Есенин кричит:
– В горы! Хочу в горы! Вершин! Грузиночек! Курочек!
Потом требует у “товарища лакея” новую бутылку вина. И уже в очень приподнятом состоянии виртуозно, без запиночки выдает непревзойденные шедевры – “Малый матерный загиб” Петра Великого (37 слов) и “Большой загиб”, состоящий из 260 слов. Большой загиб знал, кроме Есенина, разве только бывший граф, – а после возвращения из эмиграции крупный советский писатель – Алексей Толстой.
Массовая публика ценила именно такого – своего в доску – поэта. Попытки отдельных истинных почитателей есенинского дара остановить его падение натыкались на самоуверенно-бездумное: “Гениальному Сереже ничто не повредит”. Пьющий человек во все времена вызывал на Руси сочувствие, сострадание, понимание, оправдание. И не приходило в голову, что происходит разрушение личности, гибнет огромный талант, теряется национальное достояние.
Так что Айседора получила далеко не подарок, и она это знала. К тому же, что касается алкоголя, она сама была не безгрешна. После гибели детей она всё чаще прикладывалась к любимому шампанскому. Правда, ее друзья единодушны: до России Дункан никогда не видели пьяной. Общение с Есениным расширило репертуар – добавились водка и коньяк. В глубине души она чувствовала непроходящую вину за тот трагический случай – за то, что не была рядом, не смогла помочь, предотвратить. Без детей жизнь казалась пустой, ее постоянно надо было чем-то заполнять. Чтобы заглушать боль. И вдруг – этот русский поэт, золотоволосый, так похожий на ее сына, Патрика. Наверное, он ей послан судьбой – в наказание, чтобы она любила его и страдала от него…
Рюрик Ивнев, поэт и друг Есенина, приходил на Пречистенку в гости. Айседора навсегда осталась в его памяти. С одной стороны, – ослепительно яркий образ танцовщицы, который не может не поразить воображения. С другой – образ обаятельной женщины, умной, внимательной, чуткой, от которой веет уютом домашнего очага. Он беседовал с ней по-французски, когда они сидели за чаем втроем, с Сергеем. Айседора обладала изумительной чуткостью. Безошибочно улавливала все оттенки настроения собеседника и даже то, что таилось в душе. Есенин во время разговора подмигивал другу и шептал:
– Она всё понимает, всё, ее не проведешь.
Размолвки случались. Искра могла вспыхнуть от любого слова, любого шага или вообще без повода. Айседора никогда не ссорилась. Какой бы ни была ситуация. Но лишь две минуты назад восхищавшийся подругой поэт собирал в узелок бельишко и являлся на Богословский. Конец, говорил он Мариенгофу, ушел от Изадоры. Навсегда. Надоела мне эта московская Америка.
Айседора посылала гонцов. Потом приезжала сама. Уговаривала, ласкалась и ласкала. Садилась на пол возле любимого и клала голову ему на колени. Любимый грубо отталкивал ее сапогом:
– Поди ты к… – и осыпал набором грязных ругательств.
Айседора улыбалась и нежно произносила:
– Ruska lubov.
Есенин возвращался на Пречистенку.
В феврале танцовщице предложили приехать в Ленинград и дать там несколько представлений. Она пригласила Сергея Александровича посетить вместе с ней северную столицу. Тот охотно согласился. Остановились они в гостинице “Англетер” в одном из лучших номеров – пятом. Айседора оплачивала все расходы. Пока она выступала в Мариинке перед революционными матросами, включая экипаж “Авроры”, ее спутник обнаружил, что в отеле продаются отличные дореволюционные вина. С его помощью их количество заметно уменьшилось. И не раз служащим “Англетера” приходилось силой затаскивать Есенина в его комнату, когда он буйствовал в холлах или разгуливал абсолютно голым.
12 апреля 1922 года в Париже, в квартире своего сына умерла мать Айседоры. Для московской дочери ее смерть явилась очередным тяжелым ударом, вызвавшим нервное потрясение. Она поняла, что ей надо на какое-то время уехать из России. Поправить свое здоровье и заработать денег для школы. Но уехать не только самой, а увезти и Сергея. Он поэт, ему необходимы новые впечатления. Ему надо увидеть мир. Может, втайне думала она, удастся показать его специалистам, излечить от пагубной болезни. Есенин не возражал. Он не спешил расставаться с Дункан. Да и перспектива себя показать его тоже прельщала. В России-то он – великий, а как там, за границей?

4. Незапланированный спектакль на европейской сцене
Имя знаменитой танцовщицы еще не потеряло своего блеска на ее родине. Она договаривается с импресарио Солом Юроком об организации длительных гастролей в Америке. Но, конечно, путешествие следует начинать с Европы. И тут возникает одна щекотливая проблема. Европейцы – люди благожелательные и раскрепощенные, их мало волнует, кем тебе доводится твой спутник. Но американцы… Горький уже натерпелся от них по первое число, когда приехал за океан с Андреевой, которая не была его женой. Какая встреча ожидает там новую “русскую” пару? Айседора и Сергей принимают решение, подкрепленное советом Луначарского. 2-го мая они расписываются в загсе и становятся мужем и женой. Теперь она – Есенина-Дункан, а он – Есенин-Дункан. Путь в Америку открыт. Для всех, кто знал об отношении Айседоры к браку, – в первую очередь, для ее друзей и знакомых, – это было потрясение.   С Ирмой Дункан в день свадьбы
10 мая они прилетают в Германию. В Берлине останавливаются в самой дорогой и роскошной гостинице – “Адлон” на Унтер ден Линден. Немецкая столица тех лет – признанный центр русской эмиграции. Аристократы и белогвардейские офицеры, издатели и литераторы, знаменитые и не очень – все были объединены общей нелюбовью к большевикам. В Доме искусств проходили встречи и собрания. Вскоре после приезда туда был приглашен Есенин. Его ждали с нетерпением. Он появился поздно ночью с Айседорой и своим другом, имажинистом Кусиковым. Кто-то крикнул: “Интернационал!” – и запел. Зал ответил свистом. Есенин вскочил на стол и стал читать. Одно стихотворение, второе, третье. “Не жалею, не зову, не плачу, / Всё пройдет, как с белых яблонь дым…” “Говорят, что я скоро стану / Знаменитый русский поэт!” Публика покорена, долго не смолкает овация.
Есенин встречает в Берлине старых знакомых, заводит новых. Как-то повздорив с женой, обедает в ресторане без нее. А потом приводит целую группу гостей в свой номер. Среди них – поэтесса Ирина Одоевцева. Айседора радостно поднимается из кресла навстречу мужу. Одоевцева видит ее впервые. Нет, она совсем не грузная, как о ней писали. Напротив, стройная и похожа на статую. Есенин обращается к ней:
– Спляши, Изадора! – а через минуту уже приказывает: – Валяй! Живо!
И начинает наяривать на гармонике какую-то кабацкую мелодию. Айседора выходит на середину комнаты – и преображается. Теперь она – уличная женщина. Шарф в ее руках извивается, оживает – и вот уже это не шарф, это – апаш. Сильный, ловкий, он – ее господин, он грубо прижимает ее, сгибает до земли, она покоряется ему. Они кружатся быстрее и быстрее. Но вот – он начинает терять власть над ней. Его движения становятся менее грубыми, он уже не может согнуть ее. Теперь она ведет танец, всё более подчиняя его – ослабевшего и покорного. И вдруг резким, властным движением бросает апаша, сразу превратившегося снова в шарф, на пол.
Музыка обрывается. Есенин темнеет:
– Стерва! Это она меня!
Он залпом выпивает стакан шампанского и с яростным лицом швыряет его в стену. Разлетаются осколки. Айседора радостно смеется:
– It`s for good luck! (Это на счастье!)
Гости потихоньку расходятся.
Встречается Есенин и с Горьким, который его боготворит и, конечно, просит почитать стихи. Одно из стихотворений, которое звучит в этот вечер, написано в 1915-м, задолго до Айседоры. “Песнь о собаке”.
Сука теряет своих щенков – хозяин топит их, она скулит, подняв кверху морду, и месяц кажется ей одним из ее щенков.
Было заметно, что Есенин не имеет понятия, какую боль могут вызвать его строки у Айседоры. Когда ей перевели содержание, она заплакала. Потом выдохнула:
– А теперь, Сергей, – что бы ты сказал, если бы такая вещь случилась с женщиной?
– С женщиной? – недоуменно переспросил ее муж. – Женщина – кусок дерьма! А вот собака…
В одну из ночей на квартиру тоже жившего тогда в Берлине Алексея Толстого явился Кусиков и попросил у его жены Натальи Крандиевской взаймы сто марок. Есенин сбежал от Айседоры, объяснил он, и они с ним окопались в одном пансиончике. Выпивают, стихи пишут. Если никто не выдаст, найти их невозможно.
Новость была сенсационная. Дальнейшие события развивались следующим образом. Айседора, взяв машину, стала методично обследовать город. И на четвертую ночь нашла беглеца. В семейном пансионе царили тишь и благодать. Все давно спали. Только в по-немецки основательной столовой, с сервизами и хрусталем, с кружевными салфеточками Есенин в пижаме играл с Кусиковым в шашки. Завидев жену, он попятился и скрылся в темном коридоре. Его партнер побежал будить хозяйку. Айседора, в своем красном хитоне и с хлыстом в руке, приступила к погрому. Со звоном раскалывались вазочки и фужеры, рушились полки с фарфоровыми сервизами. Раскрыв дверцу буфета, она вывалила на пол всё его содержимое. И бушевала до тех пор, пока бить стало нечего. Тогда она проследовала в коридор, нашла за гардеробом своего мужа и спокойно сказала ему по-французски:
– Quitter ce bordee immediat et suivez-moi.
Вряд ли Есенин понял сказанное – “Покиньте немедленно этот бордель и следуйте за мной”, – но он надел цилиндр, пальто поверх пижамы и молча пошел к двери. Счет, который через пару дней предъявили Айседоре, даже трудно себе представить. Она расплатилась, наняла два автомобиля и взяла курс на Париж. Ее путь лежал через Кельн и Страсбург – надо же было показать мужу знаменитые готические соборы.
В письмах, которые Сергей посылал друзьям в Россию из Германии, он нелицеприятно отзывался об этой стране.
“Со стороны внешних впечатлений после нашей разрухи здесь всё прибрано и выглажено под утюг… Сплошное кладбище. Все эти люди, которые снуют быстрее ящериц, не люди – а могильные черви, дома их гроба, а материк – склеп… В Берлине я наделал, конечно, много скандала и переполоха…”
“Что сказать мне вам об этом ужаснейшем царстве мещанства, которое граничит с идиотизмом? Кроме фокстрота, здесь почти ничего нет…”
Есенина можно понять. Он приехал из бурлящего котла, где ежеминутно рождались новые идеи, где “уют” был ругательным словом, где та атмосфера, в которой жили люди, казалась ему высшим проявлением духовности. Здесь же не строили новый мир, а как-то обходились старым. И, вроде, неплохо получалось. И всё же, несмотря на очевидную предвзятость есенинских оценок, поражаешься тому, что, по сути, он оказался прав! Всего через 10-15 лет эта сытая и спокойная Германия неожиданно, почти с места в карьер, обратится в зловонный вулкан, извергающий смерть.
Между тем, произошла заминка с французскими визами. Айседора попросила помочь ей ведущую актрису “Комеди Франсез” Сесиль Сорель, “фаворитку” бывшего президента Франции Пуанкаре. В ожидании ответа Есенины-Дунканы исколесили пол-Европы. Побывали в Веймаре, бережно хранившем память о Гёте. Катались на гондолах в Венеции. И, наконец, добрались до Брюсселя, куда были посланы для них визы. В поездке их сопровождала Лола Кинель – молодая полька, знавшая русский, которую Айседора наняла в качестве переводчицы.
Однажды ей довелось переводить любопытный разговор.
– Большевики правы, – продолжая начатый спор, настаивала на своем Дункан. – Бога нет. Всё это устарело и глупо.
– Эх, Изадора! – покачал головой Есенин. – Всё – от Бога. Вся поэзия и даже твои танцы.
– Нет, нет. Скажи ему, что мои боги – Красота и Любовь. Других не существует… Весь ад – здесь, на Земле. И рай тоже.
Высокая, великолепная в своей яростной убежденности, она царственным жестом указала на постель и воскликнула по-русски:
– Вот Бог!
Лола Кинель выполняла также обязанности помощницы Дункан. Ей надо было привести в порядок багаж хозяйки – свыше десятка тюков и чемоданов. Она отделяла личные вещи от относящихся к ее творческой деятельности. Таким образом, она как бы подводила своеобразный итог ее жизни как женщины и как артистки. В большой плетеной корзине хранились бесчисленные программки на всех языках мира, тысячи газетных вырезок, пачки писем и много отдельных листков, начинавшихся словами: “Дорогая…” “Милая…” “Моя самая желанная…” Лола, не читая, сортировала их по почеркам. А еще было множество фотографий мужчин – известных, старых, средних лет, молодых. На всякий случай, Лола Кинель уложила их лицами вниз, чтобы они не попались на глаза Есенину. Она подумала, что смело можно назвать Айседору куртизанкой, самой великой куртизанкой нашего времени – в широком, сочном, старом смысле этого слова.
Есенин пытался заставить Кинель перевести его стихи на английский. Та отказывалась наотрез – во-первых, недостаточно хорошо знала русский и не обладала поэтическим даром; во-вторых, – и это главное – понимала, что перевести есенинскую лирику на любой другой язык невозможно, не растеряв музыкальности и проникновенности ее звучания. Но Есенину так хотелось мировой славы! Это же сколько миллионов людей будут знать меня, если мои стихи появятся на английском? – спрашивал он. Посчитали на пальцах: Англия, США, Канада, Австралия, Индия. Переваливало за триста миллионов…
Во Франции Айседора обнаружила, что ее счет в парижском банке заметно похудел и вообще дышит на ладан. Она никогда не делала из денег кумира и слишком часто обнаруживала их отсутствие. В прежние годы восстановить баланс не составляло труда – два-три концерта. Сейчас было тяжелее.

5. Свои и чужие
В конце сентября Есенины отплывают из Гавра в Америку. Кинель уволена, Айседора взяла в качестве секретаря Владимира Ветлугина, друга Сергея, резонно заметив при этом: “Чтобы ему было с кем говорить на родном языке”. На время путешествия их домом становится огромный океанский лайнер “Париж”. Комфортабельность судна поражает Есенина. Ресторан на корабле, пишет он, площадью немного побольше нашего Большого театра. Чтобы дойти до него от каюты, приходится затратить пять минут – мимо библиотек, комнат для отдыха, через танцевальный зал. Теперь ему кажется смешным и нелепым тот убогий мир, в котором он жил раньше. “С этого момента я разлюбил нищую Россию”.
Айседора в пути готовит приветственную речь – “Поздравление жителям Америки”. Корабль ошвартовывается у нью-йоркского причала 1 октября 1922 года. Перед нахлынувшей толпой репортеров вернувшаяся на родину богиня танца начинает свой спич: “Мы – представители новой России. Мы не вмешиваемся в политические вопросы. Мы верим, что душа России и душа Америки готовы к взаимопониманию”.
Но родина не спешила раскрывать объятия перед своей великой дочерью. Сначала ее с мужем на сутки задержали на лайнере, заявив, что мисс Дункан потеряла гражданство, выйдя замуж за Есенина. Это было неправдой. Затем вызвали в иммиграционный центр на Эллис Айленд на интервью. Власти полагали, что прибывшие могут быть эмиссарами Ленина и тайно везти в Америку большевистские прокламации. На таможне перетряхнули все вещи до единой, все рукописи перепроверили, все печатные материалы на русском языке конфисковали. Люди Гувера (из ФБР) искали написанное симпатическими (невидимыми) чернилами. Но проводившие интервью заявили, что ничего революционного в Айседоре не обнаружили, кроме ее экстравагантного костюма.
Нью-Йорк, начало октября. На первые три концерта в Карнеги-Холл билеты проданы за один день. 7 октября, в субботу, Дункан танцует программу на музыку Чайковского перед трехтысячной аудиторией. Сотни стоят на улице – а вдруг выпадет шанс пробиться в зал. В речи после представления Айседора снова призывает к дружбе Америки с Россией. Она говорит о желании жить и трудиться в стране, где она родилась. “Зачем мне возвращаться в Россию, если Америка мне поможет и даст мне школу? Американские дети тоже хотят танцевать”.
Бостон, 22 октября. Симфони-Холл. Перед концертом Есенин умудрился вывесить из окна красный флаг и выкрикнуть: “Да здравствует большевизм!” Правда, по-русски. Зал забит молодежью. Звучат последние аккорды Патетической симфонии. Айседора заканчивает ее с красным шарфом над головой. Она размахивает им из стороны в сторону и провозглашает: “Он – красный! Я – такая же!” В этот момент публика явственно видит обнаженную грудь танцовщицы. То ли она сама ее обнажила в экстазе, то ли струящаяся одежда соскользнула вниз. Как это произошло – никто не уловил, но то, что грудь была, уловили все.
Разгорелся страшный скандал. После начала Первой мировой войны Айседора сделала патриотический танец на музыку Марсельезы. Она завершала его на парижской сцене в позе, изображенной на знаменитой картине Эжена Делакруа “Свобода на баррикадах” – с обнаженной левой грудью. Публика встречала этот финал восторженно. Но Бостон 1922 года – не Париж (любого года). Мэр Бостона запретил дальнейшие выступления Дункан. Госдепартамент, департаменты труда и права заявили, что начинают расследование относительно четы Есениных, чтобы найти основания для их депортации.
Сол Юрок, импресарио Айседоры, настаивал на том, чтобы она прекратила речи в ходе своих выступлений, иначе тур придется прервать. Сообщая об этом публике во время концерта в Чикаго, неугомонная Дункан воскликнула: “Отлично!.. Я возвращаюсь в Москву, где есть водка, музыка, поэзия и танец. Ах, да – и свобода!”
Несмотря на эхо бостонского скандала, несмотря на отказы, инициированные мэрами и видными гражданами ряда городов, особенно на Среднем Западе, – гастроли продолжались. Но теперь – с обязательным присутствием стражей порядка. В Индианополисе четверо полицейских находились в зале – держать танцовщицу под постоянным контролем, чтобы она была полностью одета. Пятый дежурил в коридоре – на случай, если понадобится ее арестовать. На одном из концертов Айседора во время танца взялась рукой за тунику – и в то же мгновение двое полицейских выдвинулись из проходов к сцене, на исходную позицию.
Есенин ездил с женой повсюду. Видел и ее триумфы, и огорчения. Бывало, публика покидала зал. И бывали овации. Когда в Карнеги-Холл Айседора обратилась к зрителям за помощью – попросила денег для ее школы в России – из партера, лож, с балконов хлынул ливень долларов. Есенин ходил и собирал их.
Однажды у продавца он увидел газеты со своим изображением и тут же купил больше десятка экземпляров. Вот это слава! – подумал он. Пошлю их на родину. И попросил кого-то перевести подпись под фотографией. Там было написано: “Сергей Есенин, русский крестьянин, муж знаменитой, несравненной танцовщицы Айседоры Дункан, чей бесспорный талант…и т.д., и т д.” “Муж” и “русский крестьянин” порвал все газеты на мелкие кусочки, отправился в ресторан и напился.
Но вскоре его имя появилось в прессе вполне самостоятельно, а Дункан упоминалась лишь как его жена. Дело было так. Есенины приехали в Нью-Йорк на пару дней отдохнуть в перерыве концертного турне. Давний эмигрант из России Брагинский пригласил поэта в гости. Человек одаренный, он сам писал стихи на идиш под фамилией Мани-Лейб, которую взял себе в Америке. И перевел на идиш несколько стихотворений Есенина. Предполагалось, что народу будет немного, “все свои”. Сергей отправился на встречу в новом костюме, Айседора – в легком платье из розового тюля, похожем на тунику, поверх которого надела красивое меховое манто.
Людей в небольшую квартирку в Бронксе набилось до отказа. Друзья Мани-Лейба, – в основном, еврейские поэты. Ели, пили дешевое вино, восхищались гостями из России. Но не – как яркой семейной парой, а каждой личностью по отдельности. Вокруг Есенина крутились женщины. Хозяйка дома Рашель обняла его за шею и что-то говорила. Мужчины липли к Айседоре. Этим простым, небогатым людям так хотелось изображать настоящую богему! Но гвоздь вечера, – конечно же, знаменитый русский поэт. Мани-Лейб прочитал свои переводы его стихов. Вениамин Левин, хороший знакомый Сергея еще по России, с которым он теперь встретился в Нью-Йорке, прочел есенинскую поэму “Товарищ”. Сам герой дня выбрал для чтения монолог Хлопуши из “Пугачева”.
Попросили что-нибудь новенькое, самое последнее. И тогда Есенин стал читать диалог из первой части драматической поэмы “Страна негодяев”. Один из героев, Замарашкин, обращается к другому, Чекистову:
Слушай, Чекистов!
С каких это пор
Ты стал иностранец?
Я знаю, что ты настоящий жид,
Ругаешься ты, как ярославский вор,
Фамилия твоя Лейбман,
И черт с тобой, что ты жил
За границей…
Все равно в Могилеве твой дом.
Потом “жид” прозвучало еще раз. Можно понять реакцию аудитории, состоявшей сплошь из евреев. Они были неприятно поражены. Но главное действо ждало их впереди. Айседора уже заметила, что ее муж помрачнел. Он часто бросал взгляды на вившихся вокруг нее мужчин и на ее легкое платье. Она переместилась к нему. Тогда все собравшиеся переключили внимание с поэта на его жену: провести вечер со знаменитой Дункан и не увидеть, как она танцует?! Айседора согласилась показать свое искусство. Но она успела только начать.
Разгоряченный обстановкой и вином, Есенин бросился на нее с кулаками, обливая несмолкаемым матом. Ухватился за платье, пытаясь его порвать. Айседора не сопротивлялась, лишь старалась ласковыми словами успокоить его. Но всё же что-то в ее туалете было нарушено, да и ей самой досталось. Гостям удалось разделить их: его – уговаривали, ублажали, а ее – женщины незаметно увели в другую комнату. Освободившись от опеки и не видя жены, Есенин стал кричать:
– Где Изадора? Где Изадора?
Кто-то сказал, что она уехала. Он выскочил на улицу, за ним побежали, вернули в подъезд. Он шумел, даже пытался выброситься из окна. На него навалились, всеми силами стараясь удержать. Он яростно сопротивлялся и выкрикивал:
– Распинайте меня! Распинайте меня!
Мужчинам удалось связать его и уложить на диван. Но он продолжал метаться и обзывать своих обидчиков на чём свет стоит. В конце концов всё-таки успокоился. Его развязали, и все разошлись по домам.
На следующий день Мани-Лейб пришел в отель к Есенину. Тот объяснил свое поведение врожденной болезнью – припадком падучей, извинился, и они помирились. Однако сразу же в ряде американских газет появились подробные сообщения об этом инциденте. Оказалось, что на вечере присутствовали несколько журналистов. В статьях говорилось об избиении пьяным Есениным своей жены, Айседоры Дункан, а он сам квалифицировался как “большевик и антисемит”. Через 30 лет, в 1953-м, В. Левин подробно рассказал в нью-йоркской газете “Новое русское слово” о том “поэтическом” вечере.
Друзья и знакомые, хорошо знавшие Айседору, удивлялись ее поведению, спрашивали, почему она не расстанется с Есениным. Разным людям она отвечала по-разному. Макс Мерц, директор детской школы танца, которую вела в Германии ее сестра Элизабет, однажды увидел Айседору страшно напуганной, только что сбежавшей от угрозы избиения мужем.
– Вы не должны больше терпеть эти издевательства, – сказал он.
Айседора ответила со своей характерной мягкой усмешкой:
– Вы знаете, Есенин ведь – крестьянин, а у русских крестьян есть обычай напиваться по субботам и бить свою жену.
А одной из подруг она говорила: “Он так похож на моих погибших детей”.
История в Бронксе значительно подмочила репутацию и поэта и танцовщицы. Но гастроли уже подходили к концу. По утверждению импресарио, тур по Америке принес Айседоре деньги. Однако она выяснила, что их не хватает даже на обратные билеты в Европу. Ей в тот момент и в голову не могло прийти, что Есенин набил свой багаж не только собственным объемным, новым с иголочки, экстравагантным гардеробом, но и семью или восемью тысячами долларов в разных купюрах, прихватив заодно половину туалетов жены.
– Боже мой! – грустно промолвила Айседора, когда уже в Париже обнаружила вероломство мужа. – Возможно ли это – я пригрела змею на своей груди?
Но Есенин упорно и неколебимо защищал принадлежащие ему чемоданы с американским добром.
А тогда, в Нью-Йорке, чтобы купить билеты на пароход, Айседоре пришлось занять денег у Париса Зингера, в прошлом ее возлюбленного.
В ходе американского турне Есенин общался с бывшими российскими гражданами, покинувшими страну. Среди них оказался Морис Мендельсон, вернувшийся впоследствии в Советскую Россию и ставший известным ученым, одним из лучших советских специалистов по американской литературе. Тогда, в 1922-23 гг., он, еще совсем молодой человек, был приглашен Давидом Бурлюком на его личную встречу с Есениным. Бурлюк, популярный российский футурист и к тому времени эмигрант, жил в Нью-Йорке. Происходила встреча в фешенебельном отеле, в номере, где остановились Есенин и Айседора. За широким окном виднелась оживленная городская площадь, но поэт сидел спиной к окну.
Бурлюк как-то заискивающе – что на него не было похоже – предлагал ему свои услуги. Он был готов показать гостю неповторимый, своеобразный облик Нью-Йорка. Есенин холодно благодарил и отказывался. Бурлюк опять возобновлял свои предложения. Есенин постепенно стал раздражаться, проявлять всё большее беспокойство. Наконец, он вскочил и резко заявил, что не желает ничего смотреть, никуда не хочет идти, и ничто в Америке его не интересует. И тогда Морис Мендельсон с юношеским задором вмешался в разговор:
– Неужели вам не хочется понять, как живут люди в этом многомиллионном городе, в каком настроении возвращаются домой… после целого дня изматывающей работы?
Есенин неожиданно улыбнулся. Но – повторил то же, что говорил раньше. Только значительно позже смог будущий ученый-литературовед осмыслить и понять тогдашнее поведение поэта: Есенин не хотел впитывать Америку.

6. Прощание
Есенины покинули Соединенные Штаты 2 февраля 1923 года. Сразу после отплытия Айседору лишили американского гражданства. С борта корабля она телеграфировала в Лондон своей подруге Мэри Дести: “Если ты хочешь спасти мою жизнь, встречай меня в Париже”. На лайнере было слишком много алкоголя – на поезд в Шербуре Есенина несли. Мэри уже была на месте – во французской столице. Айседора придерживалась правила: если сомневаешься, где остановиться, всегда иди в лучший отель. С оставшимися от взятых взаймы денег они отправились в первоклассную парижскую гостиницу “Крийон”.
Через два дня Есенин разобрался со своей спальней. Айседора успела убежать. Когда Мэри зашла в номер, она увидела следующую картину. Кровати сломаны, матрасы валяются на полу, простыни изодраны в клочья, каждый кусочек зеркала раздроблен на мелкие части. Всё это выглядело так, словно в дом только что попала бомба. Айседора поделилась с подругой: “Понимаешь, я могу сказать тебе правду, Мэри. Сергей – всего лишь чуть-чуть эксцентрик”. Понадобилось шесть полицейских, чтобы утихомирить эксцентрика и доставить его в ближайший полицейский участок. Его согласились выпустить только при условии, что он покинет Францию. Айседоре удалось отправить его в Берлин, к Кусикову. Перед отъездом он заявил репортерам, что едет в Россию, чтобы увидеть двух своих детей от прежней жены. “Меня пожирает отцовская тоска… Жуть! Я – отец”. 
Отпущенный на волю Есенин разговорился. 19 февраля берлинская газета «8-Uhr Abendblatt» под огромным заголовком “Лучше быть в Сибири, чем мужем Дункан” напечатала интервью с поэтом. Россия – огромная, заявил он, я всегда найду место, где эта ужасная женщина не достанет меня. Ее никогда не интересовала моя индивидуальность, она хотела доминировать. И чтобы я был рабом. Поэтому я не мог больше оставаться. Я сбежал и впервые со дня свадьбы чувствую себя свободным, ни от кого не зависящим.
Его утверждения глубоко ранили Айседору. Она посылает телеграмму Кусикову – уточнить, что происходит. Кусиков ответил, что если она не приедет к Есенину, тот покончит с собой. Он и не собирается в Москву. Теперь заявляет, что любит жену, но она слишком много пьет, а этого он вынести не может.
Прошло некоторое время, и Сергей почувствовал, что ему действительно не хватает ее. Он стал отправлять в Париж по 5-6 телеграмм в день. Айседора, конечно же, не выдержала и собралась в путь. Но она не могла отказать себе в удовольствии использовать для этой поездки свой любимый способ передвижения – автомобиль. Несмотря на то, что эти железные повозки относились к танцовщице крайне неприязненно. Она уговорила Мэри Дести нанять машину и ехать с ней в Берлин. Денег не было, пришлось опять использовать старые связи. Первый автомобиль довез их только до Страсбурга. Второй ударился о ферму моста. Еще три сломались по дороге. Но вот они, наконец, подъехали в кабриолете к входу в отель “Адлон” и… В энергичном прыжке Сергей вскочил на капот, перелетел через голову шофера и очутился в объятиях Айседоры. Таким оригинальным способом он выразил радость от встречи.
Товарищ Дункан-Есенина организовала по этому поводу большой прием, который назвала “Русским вечером”. Она пригласила советского консула, его сотрудников. Пришли друзья Сергея. Закончилось мероприятие, как обычно: первая запущенная виновником торжества тарелка с рыбой угодила в голову консула. Остальные – в кого придется.
Берлин покинули. Покрутились по Германии. Айседора добилась, чтобы ее мужа снова впустили во Францию. Майский Париж оказался не очень гостеприимным – в течение трех дней их выдворили из трех отелей. Чтобы немного заработать, немолодая танцовщица снова выходит на сцену. Следующие два месяца насыщены разными событиями. Попытка излечить Сергея в санатории оказывается безуспешной. Буйные выходки продолжаются. В одном из журналов появляется письмо Дмитрия Мережковского с осуждением пьяницы и скандалиста Есенина и танцев его жены, приправленных пропагандой. Айседора публикует резкий ответ писателю-эмигранту. Она желает ему спокойной старости в буржуазном приюте и респектабельных похорон с нанятыми плакальщицами в черных перчатках. “Что касается меня, – завершает она, – я предпочитаю быть заживо сожженной на костре в Москве, в то время как тысячи детей в красных туниках будут танцевать вокруг меня и петь Интернационал… И если бы даже я была безногой, я всё равно была бы в состоянии создавать мое искусство”.
Между тем, за очередное столкновение с полицией Есенин опять попадает за решетку. Терпение французских властей лопнуло, и 11 июля они дали ему 24 часа на то, чтобы покинуть страну. Теперь уже выхода не было. Поезд, граница – и здравствуй, Россия! Айседора не знала и не могла предполагать, что ей придется пробыть там чуть больше года. И что из этого года вместе с Сергеем она проведет лишь одну неделю.
“Я привезла этого ребенка назад на его родину. Но не знаю, что мне с ним еще делать”, сказала Айседора, выходя на перрон Николаевского вокзала. Поэт ступил на родную землю. От переполнявших его чувств он вышиб все окна вагона. Семейная пара возвратилась на Пречистенку. Однако совместная жизнь не налаживалась. Через пару дней Есенин перевез свои необъятные американские чемоданы к Мариенгофу. От воров, объяснил он. А то все норовят что-нибудь украсть.
Айседора уезжает на Кавказ, потом в Ялту. Она всё еще надеется, что Сережа присоединится к ней. Обмен письмами и телеграммами зачеркивает эту надежду. Но не гасит ее полностью. “Надеюсь, скоро приедешь сюда, люблю навеки, Изадора”. “Я люблю другую, женат и счастлив. Сергей Александрович Есенин”. И чуть позже: “Писем телеграмм Есенину не шлите он со мной к вам не вернется никогда надо считаться – Бениславская”.
Молодая журналистка Галина Бениславская, с которой поэт познакомился еще в 1920-м, после его возвращения из Америки стала для него самым близким человеком. Она отдала заботам о любимом всю себя, ничего не требуя взамен. И ничего не получая. “Милая Галя! Вы мне близки как друг, но я вас нисколько не люблю как женщину”, откровенно писал ей Сергей. А она оставалась преданной ему – секретарем, нянькой, защитницей, проявляя самопожертвование и небрезгливость. Он жил в ее комнате. Через год после смерти Есенина она застрелится на его могиле на Ваганьковском кладбище.
Жизнь Есенина катилась по накатанной колее. Писал стихи, выступал на встречах, пил с друзьями, скандалил. Не раз попадал в милицию. Так сложилось, что Сергей Александрович оказался в стороне от столбовой дороги к светлому будущему, которую прокладывала советская власть. До революции, в 1916-м, он читал свои стихи самой императрице Александре Федоровне в царскосельском дворце. А тут… Он был обижен, что его не берут в самые первые ряды, искал виновников такого неуважительного отношения к себе. А виновниками могли оказаться все, кто в неурочный час попадал под руку.
Как всегда, Есенин проявлял теплые чувства к женщинам. В 1923-м году его музой стала красавица, артистка Камерного театра Августа Миклашевская. Удивительно, но с ней он был тих и молчалив. Ей посвятил он прекрасный стихотворный цикл.
Заметался пожар голубой,
Позабылись родимые дали.
В первый раз я запел про любовь,
В первый раз отрекаюсь скандалить.
И в то же время сблизился с поэтессой и переводчицей Надеждой Вольпин, которая родила от него сына.
На встречах с почитателями, на поэтических вечерах Есенина обычно просили рассказать о заграничных впечатлениях. Как правило, ничего конкретного он сказать не мог. И в Европе и в Америке он, по сути, не хотел никуда ходить, ничего видеть. Лувр, Версаль, да и сам Париж с его особенной атмосферой, с великими художниками и поэтами прошел мимо него. Почему? Почему он всячески ускользал от общения с тем, что могло его духовно обогатить?
Думается, объяснение может быть только такое: Есенин боялся. Он опасался погружения в незнакомое – в то, что могло очаровать его и увлечь. Не хотел стать человеком Запада. Он боялся потерять себя, свою русскую самобытность – то, что делало его русским национальным поэтом. Но одновременно хотелось мировой славы. Столкновение этих начал выплескивалось в скандалах.
Есенин, оставаясь самим собой, всё-таки изменился после заграницы. В течение многих лет его знали и веселым, и рассудительным, и озорным. У него было много друзей. Он отлично плясал и потрясающе читал свои стихи. Его мягкая улыбка и доверчивое лицо располагали к себе. Искренность и отзывчивость, которые он проявлял и к родным, и к друзьям и к незнакомым людям, свидетельствовали о глубокой, непоказной доброте. После приезда он еще бывает таким иногда. По-прежнему пишет замечательные стихи. Но только – когда трезвый. А трезвым его видят всё реже. “Осыпает мозги алкоголь”. И тогда раскручивается черная воронка болезни, поглощает его и засасывает в свое нутро. 
В ноябре того же 1923 года Айседора со своими ученицами танцевала в Большом театре на первой Октябрине – церемонии, которой большевики собирались заменить обряд крещенья. На сцене, украшенной красными знаменами и лозунгами, молодые отец и мать поднесли новорожденную дочь к столу, за которым сидели члены Исполкома, и объявили ее преданной делу социализма. Это “жертвоприношение” родителей принимали Клара Цеткин и Николай Бухарин. Ожидая выхода на сцену, Айседора весь вечер просидела в своей гримерной с Александрой Коллонтай. Они распили бутылку водки и беседовали о вещах, в которых обе знали толк – любовь, мужчины, секс.
На встречу нового, 1924-го года, Дункан попала в компанию актеров Камерного театра. Она с любопытством рассматривала Миклашевскую. Улыбалась: “Всем известно, что Есенин – мой муж”. Пыталась доказать, что “Заметался пожар голубой” посвящено ей, Айседоре. Народ постепенно разбредался по домам. А она – сидела. Рассказывала, как Сергей за границей убегал из отеля, про его стычку с белогвардейскими офицерами – официантами в берлинском ресторане. Досидела до рассвета и грустно сказала: “Я не хочу уходить, мне некуда уходить. У меня никого нет. Я одна…”
Ее муж не скучал от одиночества. Он заявил репортерам, что его отношения с Дункан подошли к концу. Если она хочет развода, она может это сделать сама. Айседора этого не сделала и формально осталась его женой. Но у себя на Пречистенке заметила, что “есенинский период” исчерпал себя. “Этим заканчивается мой первый опыт в браке, – который, как я всегда полагала, является сильно переоцененным спектаклем”.
После разрыва с Сергеем Айседора резко изменилась, замкнулась в себе и все силы стала отдавать школе. Ей очень нравились ученицы, работа с ними доставляла удовольствие. Но… всё сильнее давил идеологический пресс. Денег не давали. В стране НЭП – разводили в комиссариате просвещения руками, вы должны добывать деньги сами. Отчаявшаяся идеалистка обратилась за помощью в США, к редактору одной из чикагских газет. Вся надежда на вас, писала она. Всё стоит очень дорого – электричество, вода, еда, одежда. На деньги, полученные за одно мое представление, я купила дрова на зиму, за другое – муку и картошку.
Пару раз в месяц Айседора танцевала в Большом. Давала и представления с детьми. Танцы, которые она ставила с ними, – “Варшавянка”, “Дубинушка”, “Мы кузнецы, и дух наш молод” и другие – имели один и тот же акцент – на революционные жертвы и победу.
В феврале 1924-го Дункан уезжает в тур по Украине – Харьков, Одесса, Екатеринослав, Киев и другие города. Она потеряла за этот тур 12 кг и выглядела великолепно. В мае она принимает приглашение танцевать в Витебске и на обратном пути в Ленинград чуть не гибнет возле Пскова. Ее кабриолет переломился пополам, передняя часть с шофером сделала сальто на дороге, а заднюю, с Айседорой, швырнуло в канаву. Ее выбросило из машины в воду, которая смягчила удар.
Она еще попыталась предпринять концертную поездку на восток, на Урал. 12 дней в этом “ужасном Екатеринбурге”. Договоры с сибирскими городами сорвались. Дорога назад, в Москву. Вятка – “ ни ресторана, ни парикмахерской”. Пермь – “деревня с ужасной гостиницей. Кровати сколочены из досок. Холл в застарелых кровяных пятнах, со следами пуль на зеркалах. Уже месяц я живу без мыла, без зубной пасты, без одеколона”.
Пока Айседора вдали от Москвы знакомилась с российской действительностью, Ирма и ее друзья организовали для нее тур по Германии. Она дает серию прощальных концертов в Камерном театре. Говорит, что уезжает ненадолго. В конце сентября на аэродроме ее провожают Ирма, Шнейдер, знакомые. Она искренне верит, что вернется. Хотя подсознательно понимает, что этого никогда не произойдет. В России остается ее найденная и потерянная любовь.
А Есенин мечется. Всё идет в его стране не так, как мечталось. Всё идет не так, как думалось, в его судьбе. И эта женщина… Он знает, что никто не сможет ее заменить. Его тянет к ней – и он ее ненавидит. Одновременно. “Что ж ты смотришь так синими брызгами, / иль в морду хошь?” – это он ей написал. Слишком много в ней чуждого. Но никто так, как она, его не понимала.
Есенин мечется. Он чувствует в себе мощную силу, требующую самовыражения, он знает, что у него одно призвание, один дар. Он полагает себя лучшим поэтом России – и недалек от истины. Но ему нужна среда, понимание и доверие близкого человека, а не только поклонение и восхищение толпы. Ему нужна обитель, откуда он мог бы сделать дерзкую вылазку в мир, но и куда он мог бы вернуться обратно, как в свою цитадель. Несколько лет, проведенных с Дункан, были для него и благом и кошмаром. Ее необъяснимая аура притягивала его так же, как до него притягивала Родена, Крэга и многих, далеко не заурядных людей. Но у нее отсутствовало главное – то, что делало его, деревенского парня – Есениным. Она не была русской – по характеру, по духу, по рождению. И все-таки он ее любил.
Запад – демонстрацией своей мощи, нерусской любовью Изадоры, непривычным отношением к духовным ценностям – подтолкнул великого русского поэта к краю той гибельной дорожки, на которую он ступил уже раньше. Он ищет замену знаменитой «босоножке», в глубине души понимая бессмысленность своего поиска. Безудержная тяга к знаменитым именам еще приведет его к новому, неудачному браку – с Софьей Толстой, внучкой Льва Николаевича. Но за полтора месяца до самоубийства он дважды повторит в поэме “Черный человек”:
И какую-то женщину
Сорока с лишним лет
Называл скверной девочкой
И своею милою.
Самолет с “Красной Дункан” поднимается в воздух и берет курс на Берлин. Конец сентября 1924-го. До петли в том самом пятом номере гостиницы “Англетер”, где когда-то останавливались во время поездки в Петроград Сергей и Айседора, остается один год и 89 дней.
А Россия – демонстрацией пренебрежения к ею же провозглашенным идеалам и русской любовью Есенина – погасила очень важный огонек в душе великой американской танцовщицы. В Париже Айседора еще бросится в объятья молодого русского пианиста Виктора Серова – среднего музыканта и мелкого человека. Она еще попытается ухватить за хвост убегающую жизнь. По утрам будет просыпаться с надеждой на будущее. И никогда не узнает, что объекты ее обожания и несчастий – автомобили приготовили ей последнюю ловушку. Когда в Ницце она устроится на сиденье для прогулки и кабриолет тронется с места, один из концов ее длинного шарфа запутается в колесе, а другой, как удавкой сдавит шею. По сути – такая же петля, как у Сергея. До ее трагической гибели оставалось три года – без двух недель.
Гениям всегда трудно на этой суматошной Земле.

 

Самуил КУР
                                                      ТРИ МАСКИ РОМЕНА ГАРИ
частное расследование

                                                              Думаю, никто из нас не смог бы выдержать                                                              собственного взгляда, не опустив глаз
Ромен Гари

2 декабря 1980 года в парижской квартире знаменитого французского писателя Ромена Гари раздался выстрел. Приехавшая полиция констатировала смерть. Убийство было исключено сразу: на столе лежала предсмертная записка, написанная рукой создателя трех десятков романов, – рукой, в которой сейчас был зажат револьвер. Пуля пробила горло.
Почему романист, находившийся на вершине славы, лауреат Гонкуровской премии, обладатель блестящего таланта, решил свести счеты с жизнью? Записка ответа на этот вопрос не давала. В ней, в частности, были следующие строки: “Можно объяснить всё нервной депрессией. Но в таком случае следует иметь в виду, что она дл ится с тех пор, как я стал взрослым человеком, и что именно она помогла мне достойно заниматься литературным ремеслом.”
Полиция не стала разбираться в мотивах случившегося, выискивать возможные нравственные травмы. Да это в ее компетенцию и не входило. В интеллектуальных кругах французской столицы обсудили происшествие – и успокоились. А через полгода… Через полгода взорвалась мина замедленного действия, заложенная покончившим с собой писателем. К тому, поразившему Францию, взрыву мы еще вернемся.
Когда я впервые прочел книги Ромена Гари, то парадоксальность его мышления, его, казалось, неистребимое жизнелюбие, пробивающее себе дорогу сквозь хитросплетения самых замысловатых сюжетов, породили во мне, наряду с восхищением, смутное беспокойство. Захотелось понять, что произошло, где таятся скрытые причины трагического финала. Я узнал, что накануне, он вроде бы и не помышлял о смерти. Но на человека импульсивного, действующего под влиянием момента, он явно не похож. Что же тогда? И я решил взять на себя функции пристрастного наблюдателя – пройти рядом со своим героем и по безупречным и по шатким ступеням его биографии. Я пытался не только взять на заметку поступки Гари, но и понять их природу. Заглянул, насколько возможно, за ширму известных фактов и публичных высказываний. Изучил документы, – а для писателя это, не в последнюю очередь, его книги.
И выстроил возможные версии.

Версия первая: ЛЮБОВЬ
Неисповедимы пути господни. Для того, чтобы два совершенно разных человека, родившихся на расстоянии в 9000 километров и 24 года друг от друга, встретились и соединили свои судьбы, нужна головокружительная цепь случайностей.
Айова – спокойный и патриархальный штат на Среднем Западе Америки. А Маршаллтаун – один из его типичных небольших городков, которые обычно на картах обозначают значком “от 15 до 25 тысяч жителей”. Джин Сиберг, появившаяся здесь на свет в 1938-м, не ощущала в детстве никаких комплексов, никакой зависти к жителям огромных мегаполисов; ей было хорошо и уютно в родном гнезде. А когда в 1956-м она заканчивала школу и выпускники оценивали жизненные перспективы одноклассников, они отдали свои голоса и первое место в опросе Джин – как имеющей шансы добиться наибольших успехов. Девушка восприняла аванс товарищей без особого волнения и сделала очередной запланированный шаг – стала студенткой университета Айовы.
И покатилась бы ее жизнь дальше по накатанной для молодых провинциалок колее, если бы в тот же год ей не попалось на глаза интригующее объявление. В нем сообщалось, что известный голливудский режиссер Отто Преминджер ищет исполнительницу на главную роль в фильме “Святая Жанна”. Отбор идет уже несколько месяцев, просмотрено 18 000 претенденток, но режиссер до сих пор ни на ком не остановился. Джин приходит в голову естественная, хотя и смелая мысль: а почему бы и ей не попробовать? Она мчится в Лос-Анджелес и … Преминджер облегченно вздыхает: героиня найдена!
Начинаются съемки. Джин отличается не только красотой, но и самоотверженностью, выкладываясь в каждой сцене. Она настаивает на том, чтобы костер, на котором будут сжигать ее – Жанну д`Арк – был настоящим. Кадры пылающей на костре героини производят ошеломляющее впечатление – такого реализма в кинематографе еще не было. А фильм в целом успешно проваливается – и в критических рецензиях, и в прокате. Первый блин юной дебютантки выходит комом. Что ж, неудачи случались и у более великих постановщиков.
Преминджер не сдается. Он поверил в эту девчонку. Режиссер делает поворот на 180 градусов. Из далекого средневековья он бросается в жгучую современность – к нашумевшему роману “Здравствуй, грусть!”. Всего несколько лет назад он вышел из-под пера девятнадцатилетней студентки Франсуазы Саган и стал бестселлером не только на родине – во Франции, – но и во всём западном мире. Книга об ощущениях молодой, здоровой, жизнерадостной девушки, принимающей без проблем то, что приносит ей каждый новый день – радость, удовольствия, любовь. Своеобразный вызов ханжеству и традиционной католической морали.
Преминджер отдает главную роль в фильме Джин Сиберг. Лента получается намного удачнее предыдущей, но до признанных голливудских див девочке из Маршаллтауна еще ой как далеко. И тут фортуна, до тех пор лишь поддразнивавшая начинающую актрису, выкинула неожиданный фортель.
Группа французских кинокритиков выступает с манифестом, в котором заявляет, что кино не должно сводиться к развлечению досужей публики, оно может и обязано заставлять думать, побуждать к действию. А в доказательство они сами снимут такие кинокартины. И действительно снимают их. В 1959 году появляются практически одновременно три ленты – “400 ударов” Франсуа Трюффо, “На последнем дыхании” Жан-Люка Годара и “Хиросима, любовь моя” Алена Рене. Все три – необычные по построению, нестандартные, насыщенные метафорами. О новом подходе сразу стали говорить, как о крупном явлении в кинематографе, оно получает название “Новой волны”. Одному из фильмов этой тройки, “На последнем дыхании”, суждено было сыграть особую роль в жизни поколения 60-х.
Это история любви Патриции, юной американской журналистки, продающей на парижских улицах “Нью-Йорк Геральд Трибюн”, и Мишеля – бывшего статиста на одной из итальянских киностудий, а теперь, во Франции, крадущего, по случаю, автомобили. Мишеля ищут, – спасаясь от погони, он убил полицейского и вынужден скрываться. Но бежать из Парижа не хочет – без Патриции. Он любит ее. А она – она сомневается в своей любви и потому выдает своего друга полиции. И только сделав этот шаг, понимает, что тоже любит Мишеля. И бежит, бежит за ним, пытающимся уйти от преследования, – бежит, стараясь догнать. И догоняет – когда сраженный пулей, он падает на парижской улице, успевая только произнести свои последние слова…
На роль Патриции режиссер пригласил практически незнакомую европейскому зрителю американку Джин Сиберг, которая приглянулась ему в фильме по повести Ф. Саган. А роль Мишеля Годар отдал никому не известному молодому французскому актеру по имени Жан-Поль Бельмондо. Триумф, с которым картина прошла по европейским экранам, трудно описать. Обаяние, раскованность, манера поведения героев захватили молодежь. Фильм мгновенно стал культовым. Мало кому из посетительниц кинозалов удалось избежать соблазна сделать такую же стрижку, как у героини годаровского фильма. Прическа “под мальчика” – это был фирменный стиль Джин Сиберг, который она сохранила на экране.
Между тем, французский воздух сделал свое дело: в 1958-м Джин вышла замуж за недавнего адвоката, а ныне начинающего режиссера Франсуа Морея, поразившего ее своими изысканными манерами. Успех в картине “На последнем дыхании” в одно мгновение превратил ее в кумира десятков тысяч поклонников. На ее поведении это никак не отразилось. А вскоре они с мужем отправляются в Америку – конечно же, в Лос-Анджелес, в Голливуд. Морей как добропорядочный и законопослушный гражданин считает необходимым отметиться во французском консульстве. Они оставляют там свои визитки, и через несколько дней Генеральный консул Франции г-н Ромен Гари приглашает их на ужин.
Джин Сиберг кое-что слышала о консуле еще в Париже. Он писатель, совсем недавно, в 1956 году, получил Гонкуровскую премию за роман “Корни неба”. В нем он защищает африканских слонов. Этих красавцев, добродушных гигантов, безжалостно истребляют. Расстреливают белые охотники за слоновой костью. Убивают коренные жители – из местных племен, – ибо того требует давний обычай: только убив слона, чернокожий юноша становится мужчиной. И кажется – невозможно прорвать жестокую и замкнутую цепь наживы и суеверий, которой люди окружили беспомощных животных и несут им смерть.
Книга Гари была криком о помощи, призывом сохранить уникальную природу Африки. Такая позиция писателя нашла отклик в душе Джин, она сама всячески стремилась облегчить участь обездоленных и притесняемых. С юношеских лет помогала, как могла, индейцам из некоторых резерваций, расположенных неподалеку от ее родного Маршаллтауна. И поэтому, приняв приглашение официального представителя Франции, она направляется с мужем в ресторан, предвкушая интересное знакомство и встречу с единомышленником.
Ужин, как обычно, начинается с взаимного представления и обмена любезностями. Консул рад приветствовать месье Морея и столь юную и талантливую мадам Морей. Ромен Гари производит на Джин сильное впечатление. Красивый, обаятельный мужчина. Прекрасный собеседник. К концу ужина она ловит себя на том, что увлечена. А Ромен Гари видит перед собой молодую женщину потрясающей красоты, с умным взглядом и изумительной фигурой. И понимает, что сражен – наповал. Тем более, что американская француженка на 24 года моложе его. Ужин заканчивается, но роман только начинается.
События развиваются не так стремительно, как хотелось бы обоим. Но – чему быть, того не миновать. В 1960-м Джин расстается с Франсуа Мореем. Ромен Гари тоже разводится со своей первой женой – Лесли Бланч. Кроме того, он уходит с дипломатической службы, чтобы быть свободным и самому распоряжаться своей жизнью. 1962-й становится поворотным в их судьбах – теперь они вместе. Через год на свет появляется сын Александр-Диего. Впрочем, его будут звать просто Диего.
Всех, кто видит их в последующие несколько лет, не покидает впечатление семейной идиллии. Как-то в одном из парижских ресторанов у них берут скоропалительное интервью. Джин, кажется, удивляется сама себе:
– Я никогда не подозревала, пока не приехала сюда, что кто-то может быть действительно приятен тебе в течение многих лет.
Ромен Гари улыбается, он очень смахивает на Пигмалиона, создающего свою Галатею и весьма довольного результатом:
– Вам бы следовало увидеть, что я дал ей читать. Пушкин, Достоевский, Бальзак, Стендаль, Флобер…
– Мадам Бовари! – с легкой издевкой комментирует Джин. – Такой была бы и я, если бы осталась в Маршаллтауне на один день дольше…
Гари подыгрывает ей:                                                                                                                                                                      Гари и Сиберг в Венеции
– Она абсолютно потрясающая читательница! Она всегда дочитывает книгу до конца.
– За исключением пары твоих, милый, – парирует Джин…
Сиберг постоянно занята на съемках и в Голливуде и во Франции. Гари сам становится кинорежиссером. Он пишет сценарий по своему рассказу “Птицы прилетают умирать в Перу” и в 1968-м снимает фильм с Джин в главной роли. После попытки французской цензуры запретить картину она все-таки выходит на экран. Правда, без особого успеха.
И всё бы хорошо, но Джин Сиберг, с юности проникшаяся сочувствием к угнетаемым, включается в активную борьбу за равноправие американских негров. Она участвует в работе каких-то комитетов, выступает на массовых акциях, отдает свои деньги различным негритянским организациям. Ее муж не против такой деятельности. Наоборот, он тоже убежденный противник расизма. Но, в отличие от жены, он намного опытнее и трезво оценивает события. Знает, сколько горлопанящих проходимцев примазывается к любому правозащитному движению. Он видел черных “деятелей” в Африке. Но всего этого он не может объяснить Джин. Не потому, что не хочет. Джин бескорыстна и наивна. Она свято верит в честность людей и чистоту их помыслов.
В 1969 году Ромен Гари пишет роман “Белая собака”. Пересказывать роман – пустое занятие. И все-таки я рискну это сделать, кратко коснувшись лишь одной, но главной линии сюжета. Потому что “Белая собака” – описание реальных событий, происшедших с автором и его женой за год до того – в 1968-м.
Они жили тогда в Лос-Анджелесе. Их дом был полон всякой живности – кошки, собака, птицы. Однажды их пес Сэнди привел с прогулки приятеля – приблудную немецкую овчарку с седеющей шерстью. Гость отличался добродушным нравом. Гари оставил его у себя и дал ему русское имя – Батька. В один из дней работавший в кабинете хозяин услышал во дворе яростный лай и рычание. Он выскочил – за оградой стоял испуганный работник, явившийся чистить бассейн. Мужчина был черным. Быстро выяснилось, что Батька, дружелюбно воспринимающий белых, мгновенно звереет и бросается на любого черного, готовый его загрызть.
Гари узнал, что он приютил бывшего полицейского пса, специально натренированного для нападения на негров. Это было ужасно. В доме постоянно крутились активисты негритянских организаций. А Джин, как и Ромен, успела привязаться к собаке.
Неподалеку от Лос-Анджелеса, в Сан-Фернандо Вэлли, находился частный питомник Джека Карратерса. Джек занимался дрессировкой животных для киносъемок. Гари был знаком с ним и попросил Карратерса забрать Батьку, чтобы отучить его от страшного навыка. Джек отказывался – собака слишком стара, ей 7 – 8 лет, ничего не получится. Но Гари уговорил его попробовать.
Среди служителей питомника выделялся черный уборщик по кличке Киз. Конечно, Батька бросался на него, когда тот приближался к его клетке. Кончилось тем, что однажды Киз надел защитную одежду, вошел в клетку и избил Батьку до полусмерти. Гари забрал пса, лечил его, но потом вернул в питомник – Киз обещал “исправить” его, не применяя силу.
В это время к Джин является группа белых юношей, настроенных против войны во Вьетнаме. “Мы сжигаем вьетнамцев напалмом, – говорят они. – Люди воспринимают это равнодушно. Мы хотим пробудить их, ударить по чувствам. Для этого мы собираемся взять нескольких собак, поджечь их и пустить по городу перед телекамерами. Мисс Сиберг, вы понимаете всю важность этой гуманитарной акции и дадите нам свою собаку”. От потрясения Джин потеряла дар речи.
“…Шел 1968-й год, если вести отсчет от Иисуса Христа”, печально замечает Гари. Самое поразительное, что такую акцию всё же провели потом в нескольких городах. Газеты писали о ней в ноябре 1969-го…
Проходит некоторое время, и Ромен Гари с радостью видит, что его Батька проявляет симпатию к чернокожему уборщику и его сыну, они свободно заходят к нему в клетку. Киз уговаривает Ромена и Джин отдать собаку ему; они, после некоторых колебаний, соглашаются. Гари уезжает по делам в Париж, а, вернувшись, спешит наведать жилище Киза, где теперь обитает его пес. С ним отправляется один известный литературный агент, которому хотелось бы заполучить эту собаку для охраны своего особняка.
Посетители приблизились к дому Киза. Позвонили. Дверь открылась – и выскочил Батька. Налетев на не ожидавшего атаки агента, он повалил его и попытался схватить за горло. Гари бросился на помощь, но пес укусил и его. С трудом отбившись, лежа на земле, бывший хозяин собаки взглянул внутрь дома – и заметил Киза. Негр стоял в глубине, довольный, руки в карманах, – и смеялся. Жуткая догадка пронзила Гари: Киз переориентировал пса – теперь он кидается на белых.
“Я поднял голову и увидел глаза моей матери, глаза верной собаки.
Батька смотрел на меня. На войне я видел предсмертные муки своих товарищей, но если мне надо будет вспомнить, каким может быть выражение страдания, отчаяния, непонимания, я буду искать его в этом взгляде.
Внезапно он задрал морду вверх и испустил душераздирающий вой, полный темной скорби. Через мгновение он выскочил вон.”  Польское издание романа “Белая собака”
Он мчался через весь город. Полиция, которая приехала на место происшествия, передала по рации, чтобы задержали бешеную собаку. Но им не удалось сделать этого. Батька бежал к своему дому.
“Я увидел его двадцатью минутами позже на руках у Джин. На его теле не было ран. Он свернулся клубком перед нашей дверью и умер”.
Вот такая история.
О том, что происходило дальше, Ромен Гари не написал романа. А события эти оказались трагическими. Как и следовало ожидать, Джин вскоре получила первые “знаки благодарности” от своих черных друзей, которых защищала, которым отдавала большую часть своих денег. Однажды она нашла своих кошек отравленными. Позвонили и сказали, что она – следующая на очереди. И пригрозили: “Не лезь не в свое дело you, white bitch, ты, белая сука!” Изуродовали ее машину. Стреляли в окна кухни. Она закрывала на всё глаза и продолжала верить в свою правоту.
Безусловно, расовая дискриминация, начиная с рабства черных невольников, – одна из самых постыдных страниц американской истории. И борьба за равноправие всех, вне зависимости от цвета кожи – дело благородное. Однако некоторые детали этой борьбы, позиции и действия некоторых ее участников во второй половине 20 века никак не могут быть оправданы.
В 1969 году Джин оказалась в ловушке. За ней установило слежку ФБР. Ее телефон прослушивался. Причиной стала поддержка актрисой “Черных пантер”. Об этой организации стоит сказать особо, ибо она явилась одной из провозвестниц того, что мы сегодня называем “черным расизмом”.
“Черные пантеры” возникли в 1966 году в Окленде, рядом с Сан-Франциско. Молодые негры Хью Ньютон и Бобби Сил заявили, что создают свою “революционную организацию” с целью патрулирования черных гетто для защиты от произвола полиции. Они привлекли молодежь, установили у себя должности “премьер-министра”, “министра обороны” и др. И сразу стали вести себя агрессивно – ездили за полицией и пытались спровоцировать ее на активные действия, чтобы иметь повод действовать самим. Очень быстро они превратились в группу марксистко-террористического типа. Приняли программу из 10 пунктов, в которую, в частности, входили: призыв ко всем черным вооружиться; призыв отвергнуть все санкции и законы т. н. белой Америки; требование освободить всех негров из заключения, а также – уплатить компенсацию черным за столетия их эксплуатации белыми. Первоначальная цель была забыта. По всей стране они создавали свои ячейки, к концу 60-х насчитывавшие 2000 членов. Ввели обязательное чтение “красных книжек” Мао. “Черные пантеры” выдвинули лозунг “Нет миру!” с белыми. Совершили ряд террористических актов в Калифорнии, Нью-Йорке и Чикаго. За четыре года, с 1966 по 1970, они участвовали в 48 перестрелках с полицией, в которых погибали и полицейские и “пантеры”. Еще через пару лет большинство негритянских лидеров отказались иметь с ними дело.
Поскольку политкорректность к тому времени еще не успела войти в моду и вещи назывались своими именами, то стоявший по главе ФБР Эдгар Гувер заявил, что “Черные пантеры” представляют самую большую внутреннюю угрозу безопасности Соединенных Штатов. Джин Сиберг действовала на нервы шефу ФБР. Его можно понять – кинозвезда, кумир многих и в США и в Европе, поддерживает террористов. Это поднимало имидж “Черных пантер” – люди зачастую склонны больше прислушиваться не к фактам, а к тому, что говорят о них разные знаменитости. Даже, если те знают проблему поверхностно и выдают черное за белое, исходя из своего экстремального либерализма.
К сожалению, Сиберг пропускала мимо ушей доводы разума, а мимо глаз – очевидные вещи. Она связалась с чернокожим активистом Хакимом Джамалем, недавно перешедшим в ислам. Стала его любовницей и непрерывно снабжала деньгами, несмотря на то, что Джамаль третировал ее и издевался над ней. Потом во время съемок в Мексике нашла еще одного борца за свободу – молодого революционера Карлоса Наварру и бросилась в его объятия. Этот порыв не прошел бесследно – актриса забеременела. С этим известием она явилась к мужу. Ромен Гари любил Джин, однако из-за выходок жены он уже начинал становиться посмешищем в глазах знакомых. И все-таки, хотя они стояли на пороге развода, Гари предложил заявить, что это его ребенок.
Между тем, Гувер переходит к действиям. Он дает тайную команду своим подчиненным: упрямую актрису нейтрализовать. Но метод, который при этом применяет шеф ФБР, откровенно грязный, нечистоплотный, недостойный не только руководителя такого ранга, но вообще любого приличного человека.       
Время действия – вторая половина 1970 года. Джин Сиберг на седьмом месяце беременности. Гувер сочиняет легенду, что отцом будущего ребенка является один из главарей “Черных пантер”. Затем с помощью своих агентов в Калифорнии, в частности, в Сан-Франциско, организует “утечку информации”. Появляются сенсационные статьи – в “Лос-Анджелес Таймс” и в журнале “Ньюсуик”. Слухи мгновенно становятся новостью номер один в Голливуде. Многие отворачиваются от Джин. Она в нервном шоке. Потрясение приводит к преждевременным родам. 23 августа 1970 г. на свет появляется девочка. Ей дают имя Нина – имя матери Ромена Гари. 25 августа девочка умирает. На следующий день Джин Сиберг созывает пресс-конференцию. Она предъявляет шокированным журналистам свое мертвое дитя. Девочка – белая.
ФБР не успокаивается и продолжает травлю актрисы. Ромен Гари увозит жену в Париж. Но трагедия ввергает Джин в психическую депрессию, от которой она уже никогда не оправится. Ее брак с Гари распадается. Она еще, словно по инерции, продолжает сниматься. Ее последний фильм появляется в 1976-м. Она еще в третий раз, в 1972-м, выходит замуж – за режиссера Денниса Берри. Но депрессия не отпускает ее, сидит в ней, ходит за ней по пятам. Каждый год, в годовщину смерти своей дочери, она пытается покончить с собой. В 1978-м она бросается под приближающийся поезд метро – и чудом остается живой. Теперь она живет в Париже, черные забыты, зато у нее появился другой объект для опеки – алжирцы. Она связывается с одним их них, Ахмедом Хасни, который становится ее любовником.
Все эти годы Ромен Гари занят своей литературной деятельностью, но не упускает Джин из виду. Его дом всегда открыт для нее. Они довольно часто общаются, иногда она, по просьбе Гари, помогает ему в разных делах. В последнее время он содержит материально и бывшую жену и ее любовника. Психическая травма побуждает ее подолгу находиться в клиниках.
30 августа 1979 года Джин уходит из дому и куда-то пропадает. В эти дни у Ромена Гари торжественное событие – премьера фильма по его недавнему роману “Свет женщины”. 8 сентября в припаркованной на одной из улиц машине находят труп Джин Сиберг. Она лежит на заднем сиденье, полуголая, завернутая в одеяло. Высказывается мысль про “алжирский след”. Врачи устанавливают диагноз: смерть наступила в результате передозировки алкоголя и барбитуратов. Полиция получает данные о подозрительных действиях Хасни и его друзей, но убедительных доказательств их вины обнаружить не удается…
На траурной церемонии среди 200 присутствовавших – три бывших мужа, сын, Ахмед Хасни, Жан-Поль Бельмондо. Прощание началось с зачтения на английском стихотворения, которое Джин написала, когда ей было 18:
I went through the woods for a walk in the rain
And as I walked my soul was freed from pain…
( Я шла через лес под дождем, не спеша,
и освободилась от боли душа…)
Наступает 1980 год. Гари внешне спокоен. Публикуется его последний роман – “Воздушные змеи”. Он приводит в порядок свои дела. Завершает то, что откладывал на потом. 2 декабря раздается роковой выстрел. Предсмертная записка, о которой уже упоминалось, начиналась, между прочим, с такой фразы: “ Никакого отношения к Джин Сиберг. Ревнителям культа разбитых сердец обращаться по другому адресу”. Этими словами Гари выдает себя с головой. Они подтверждают, что он думал о ней – думал до последней минуты. И продолжал любить, хотя она уже не принадлежала ему. А когда ее не стало, жизнь потеряла для него смысл.
Надо сказать, что у французского романиста Ромена Гари было во многом уникальное отношение к прекрасному полу – он действительно считал его прекрасным. Не на словах, а на деле. Он умел ухаживать и ценить в женщине женщину. Он обладал неотразимым шармом, а его манера поведения и репутация автора захватывающих романов создавали ему ореол особой мужественности, притягивали к нему. И не одна из его многочисленных знакомых имела возможность убедиться в его достоинствах.
Сексуальность – естественное проявление человеческой натуры, заложенное в нас природой. Она так же нормальна, как желание есть, пить, спать. Проголодался – перекуси. Иными словами, каждый имеет право даже на “чистую” сексуальность, без любви. И супружеские узы этому не помеха. Ведь и во время обеда нередко хочется попробовать то, что едят за другим столиком. Примерно так можно было бы истолковать философию, на основе которой нередко выстраивал отношения своих героев Ромен Гари. И сам поступал так же. «Смена караула» в его спальне считалась обычным явлением. Трудно сказать, было в этом заложено что-то биологическое или оно шло от неуемности его творческой натуры.
Такой была его первая маска, которую он гордо носил три десятка лет, и, казалось, никакой буре не под силу сорвать ее. Но пришел час – и она, как пушинка, слетела с него под легким дуновением бриза по имени Джин Сиберг. Слетела – и затерялась где-то на просторах семидесятых. Как раз в их середине, в 1974-м, Гари дал большое интервью – единственное в своем роде – другу юности Франсуа Бонди. Получилась целая книга, названная “Ночь будет спокойной”.
Знаменитый автор признается, что живет замкнуто, лишь несколько раз в году выбирается на приемы, куда его приглашают. А потом возвращается к себе, к своей Мисс Одиночество-1973 или 1974.
– Ты был счастлив? – спрашивает Бонди.
Гари отвечает неуверенно:
– Нет… Да. Не знаю. Между подаграми.
– Что было для тебя счастьем? – уточняет Бонди.
И Гари открывается:
– Когда я лежал, слушал, ждал, а потом слышал, как поворачивается в замочной скважине ключ, скрипит дверь, я слышал, как она разворачивает на кухне пакеты, зовет меня, чтобы узнать, дома я или нет, я не откликался, лежал и улыбался, и ждал… Я был счастлив, внутри меня что-то мурлыкало… Я очень хорошо это помню…
Этим заканчивается интервью. Ни один, ни другой не назвали имени той, о которой вспоминает Гари. Бонди незачем было спрашивать, он его знал.
А начиналось интервью с такого заявления писателя о своем псевдониме: “”Гари” означает по-русски “Гори!”, в повелительном наклонении, есть даже старая цыганская песня, в которой это слово служит припевом…” За долгие годы в памяти могла стереться разница между цыганской песней и романсом. Но упомянул о нём Гари не случайно. Есть строки, которые трудно забыть.
Гори, гори, моя звезда,
Звезда любви приветная,
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда.
Другой не будет. Никогда.

Версия вторая: БЕГСТВО ОТ САМОГО СЕБЯ
Уже первые подступы к биографии Гари оборачиваются неожиданностями и сюрпризами. Знаменитая энциклопедия Британика и не менее именитая Американа сообщают, что Ромен Гари родился 8 мая 1914 года в Вильно (нынешнем Вильнюсе). Между тем, он сам утверждает, что место его рождения – Москва. Одни говорят, что его настоящая фамилия Касев, другие – Кацев. Об отце ходят разноречивые слухи. А сколько придумано о матери!
Называются и разные даты и маршруты ее переездов с сыном, хотя три города, где они прожили по нескольку лет, фигурируют неизменно – Вильно, Варшава, Ницца. При этом почему-то первые два из них проходят как промежуточные на пути во Францию. Но если Гари, как он утверждает, родился в Москве, то не проще ли было ехать оттуда прямиком в Париж? А почему они рвались именно во Францию и к тому же в Ниццу? И вообще, что подтолкнуло их уехать за границу, а не остаться там, где веками жили их предки? Вопросов масса, и, разумеется, точность ответов на них важна для оценки судьбы романиста и его творчества.
Интересовавшая меня биография как бы разделена надвое невидимой линией. Жизнь Гари как писателя уже в значительной степени была на виду. Дописательский же период тонет в сумраке недомолвок и неопределенностей. Очевидно, что на основе противоречивых, порой взаимоисключающих сведений, мелькающих в различных источниках, невозможно нарисовать достоверную картину становления юного Ромена Гари. Поэтому главным критерием истины остаются книги и интервью самого писателя. Наиболее насыщенный в этом отношении – роман “Обещание на рассвете”. Но многие фрагменты и штрихи можно выловить и в других произведениях, особенно в “Псевдо”.
Итак, попробуем воссоздать истоки и начало пути.
Жил во второй половине 19 века в славном русском городе Курске часовых дел мастер Иосиф Овчинский. Как и положено в обычной еврейской семье, один за другим появлялись дети. После шестого решили остановиться. Судьбы наследников часовщика складывались тоже традиционно. Наследства, как такового, естественно, не было, и выраставшие дети подчинялись заведенному порядку, создавая свои семьи – очередные очаги еврейской бедноты. Хотя и бывали отклонения. Одна дочь вышла замуж за горячо любимого суженого, а тот наградил ее сифилисом. Молодая жена сошла с ума. Другую дочь изнасиловал казак (совсем, как в “Конармии” Бабеля, замечает Гари). А третья – Нина – ушла из дому в 16 лет. Она отличалась необыкновенной красотой и решила, что ее призвание – сцена.
Довольно быстро выяснилось, что красота и актерский талант не всегда совпадают. Но Нина – играла, и несмотря на второстепенные роли, несмотря на нелегкую долю рядовой артистки, не бросала любимое ремесло. Это была ее жизнь – провинциальные труппы, маленькие московские театрики, частые гастрольные поездки. Где-то в пути появилась семья – увы, краткосрочная. Замужество оказалось неудачным. Конечно, и потом бывали увлечения и даже большая любовь. В 1914-м родился сын, которого она назвала Романом. Собственно, этот момент и является настоящим началом биографии будущего французского писателя, прожившего удивительную и яркую жизнь. Но на некоторое время мы оставим его, чтобы обратиться к другому персонажу.
Сын курского часовщика, Илюша, оказался многообещающим молодым человеком. На его деловую хватку обратили внимание, результатом чего стал серьезный пост, который ему доверили в нефтяной компании в городе Вильно. Но как у всех Овчинских, его буйная фантазия и страсть к необычному не могли долго жить запертыми в клетке повседневного рутинного существования. Они требовали выхода, и Илюша выпустил их на волю. А поприще, на котором он дал им разгуляться, было старо, как мир, и всегда ново – игра.
Однажды Овчинский-младший увлекся настолько, что проиграл все вверенные ему деньги вышеупомянутой нефтяной компании. Потрясенные родственники не могли вынести такого позора. Братья и сестры, включая Нину, явились ночью в кабинет неудачливого игрока, связали его по рукам и ногам и сымитировали ограбление, покинув кабинет через окно и оставив открытым и без того пустой сейф. Руководство компании не то чтобы очень поверило в ночных грабителей, но решило судебное дело не возбуждать. Хотя с работы Илюшу выгнали. Унывать он не стал и через некоторое время подался в Германию. Однако там у него дела не клеились – видно, педантичные немцы существенно отличались от добрых и доверчивых жителей города Вильно.
И тогда брошенный не иначе, чем в небесах жребий повернул стезю искателя удачи на юг. После некоторых блужданий он оказывается в Ницце – самом теплом и туристском уголке Франции. На сэкономленные деньги он открывает ювелирный магазин, но не сразу укрощает свою игорную страсть. Следуют еще проигрыши, драматическая история с поджогом магазина и страховкой, пока, наконец, Илья угомонится.
Так выглядит семейная предыстория маленького Ромы в изложении самого Гари. Наверное, какие-то мелодраматические и детективные детали придуманы автором для большей выпуклости сюжетных линий. Но в том, что основные события и характеры в значительной степени достоверны, не приходится сомневаться – никто из родственников, прочитавших «Обещание на рассвете», никаких претензий или несогласия не высказал.
Теперь, когда перед нами прошли творческие искания самого энергичного из Овчинских, станут понятными далекие планы его сестры Нины в последующие годы.
Начнем с того, что Овчинские перебрались на запад Российской империи, в белорусское местечко, тяготевшее к Литве. Там у них были родственники, появились они и в Вильно. Поэтому в 1914-м Нина приезжает именно в Вильно. Однако разразившаяся вскоре Первая мировая война привела и к добровольному и к насильственному перемещению тысяч еврейских семей в восточные районы страны. Нина с маленьким Ромой оказывается в Курске, а потом пробирается в Москву.
Мальчику было всего три года, когда всё в России перевернулось. Революция. Гражданская война. Голод. Актерская профессия Нины пригодилась новой власти – ее берут в агитпроп, агитационные спектакли были тогда в моде. Ей это давало пропитание и крышу над головой. Нина разъезжает с труппой по городам и городишкам и повсюду возит за собой Рому. Выступления перед рабочими, солдатами, матросами. Тесная комнатушка в Москве, где, кроме них, ютятся еще три актерских семьи. И, наконец, в середине 1921-го – прощай, столица. Кажется, вся страна на колесах. Столпотворение на вокзалах, давка, мешочники, продуваемые вагоны. Но вот волна мятущихся людей спадает, можно вздохнуть с облегчением – остался последний рывок. Поезд идет на запад, к польской границе.
Роману – восьмой год. Голова обрита. На шее камфарное ожерелье – самое главное средство от вшей. Товарный вагон постукивает на стыках. Кажется, это тиф безустали отбивает свою страшную чечетку. На крупной станции Лида, совсем недалеко от границы, эшелон задерживают – карантин. Мать с сыном выбираются из города и бредут по полю по колено в снегу. Через четыре десятилетия Роман воспроизведет эту врезавшуюся в память картину в “Обещании на рассвете”.
Вильно – уже и тот и не тот город, который беженцы покинули шесть лет назад. После немецкой оккупации власть здесь менялась чуть ли не каждый месяц. Но в начале двадцатых, после неудачи Красной Армии под Варшавой, Советской России пришлось уступить Вильно Польше. Нина Овчинская вернулась сюда, потому что больше деваться ей было некуда.
Район, где они обосновались с сыном, был, конечно же, русским, точнее, русско-еврейским. Большая Погулянка, дом 16. Здесь и вокруг жили люди, возвратившиеся в свой край, сумевшие убежать от голода и разрухи на негостеприимных российских просторах. Жили и местные, тоже бывшие подданные бывшей Российской империи. Привычный круг. И привычные проблемы – надо бороться за выживание.
Конечно, об артистической карьере и речи не могло быть. Нина хваталась за любую возможность, перепробовала десятки способов зарабатывать деньги. Торговала бижутерией на комиссионных началах. Работала педикюршей. Умудрилась стать совладелицей овощного прилавка на рынке и т.д. и т. д. Одно из ее предприятий удалось таки раскрутить. Овчинские всегда отличались фантазией. Мать с сыном от руки, красивым почерком, написали массу проспектов следующего содержания: “На досуге бывшая директриса крупного парижского салона мод изготовляет на дому фасонные шляпы для узкого и избранного круга”. Проспекты разослали по почте по известным адресам. Потихоньку стали поступать заказы. Носить фасонные шляпы стало престижным, особенно после того, как Нина устроила встречу виленских дам с самим законодателем моды из Парижа Полем Пуаре. Разумееется, в то, что в качестве Пуаре выступил один ее знакомый актер, она взволнованных клиенток не посвятила.
Всю силу своих чувств, всю неуемную энергию оставшаяся вне сцены сорокапятилетняя одинокая актриса Нина Овчинская устремила на сына. В том, что Рома – мальчик необыкновенно одаренный, она ни на минуту не сомневалась. Согласитесь, далеко не каждая мать задолго до того, как ее ребенок проявил хоть какие-то способности, решится заявлять, что ему уготовано великое будущее. Но если Нина была убеждена в гениальности Ромы, значит, у нее были на то веские основания. Скорее всего, связанные с личностью его отца, о котором, кстати, разговоры не велись – гда он и почему его нет с ними.
Итак, главное, для чего Нине Овчинской нужны были деньги, – это развитие талантов своего сына. Искала она в нём таланты настойчиво и неутомимо. Первой ее надеждой была музыка. И не просто музыка, а скрипка. Романа отвели к учителю. После нескольких уроков стало ясно, что обучение может привести к трагическому исходу – для педагога. Тот был в отчаянии, таких бездарных учеников он еще не встречал. С мечтой о мировой славе виртуоза-скрипача пришлось расстаться. Следующий выбор пал на балет. “Ты станешь новым Нижинским!” – провозгласила мать. Увы, балетом Роман овладел так же блестяще, как и скрипкой. Правда, у сына прорезались способности к живописи, но тут уже мать воспротивилась: к художникам она относилась крайне подозрительно. Отрежет еще себе ухо, как Ван-Гог.
Осталось единственное достойное поприще – литература. С 12 лет мальчик Рома стал писать – поэмы, рассказы, пятиактные трагедии. Всё это он посылал в журналы. Естественно, совершенно безрезультатно. Правда, был еще один вид искусства. Нина Овчинская безумно любила оперу. Но прослушав в исполнении сына “Ха-ха! Блоха!”, с грустью признала, что ему не стать новым Шаляпиным. Хотя с ростом у мальчика всё было в порядке, тут он Шаляпину не уступал. Недоставало всего лишь голоса и слуха.
С первых лет пребывания в Вильно у Нины Овчинской появляется тайная мысль – перебраться во Францию. Зародилась она под влиянием известия о том, что именно в этой стране обосновался Иван Мозжухин, замечательный артист российского кино. Но поначалу никаких возможностей осуществить свой замысел не представлялось. Шанс появился, когда брат Нины Илюша оказался в Ницце. Для того, чтобы получить необходимые документы и быть ближе к французскому консульству, мать с сыном переезжают в столицу – Варшаву. К тому времени там уже тоже жили Овчинские.
Надо заметить, что по уровню и качеству антисемитизма Польша смело могла бы бороться за первое место в Европе. Эта особенность являлась далеко не последней причиной, толкавшей в эмиграцию. Заманчивая, на первый взгляд, столичная жизнь не раз загоняла виленских провинциалов в неприятные ситуации. А ждать документов пришлось долго.
В 1928-м они, наконец, попадают в Ниццу. Сбылась самая заветная мечта Нины – она во Франции! Пляжи, автомобили, роскошная жизнь. На террасе отеля “Руаяль” играет цыганский оркестр. Но, к сожалению, здесь не дашь объявления, что ты бывшая директриса парижского салона. Нина снимает квартиру и оборудует в одной из комнат псарню, открыв пансион для домашних животных. Читает книги слепым. Нанимается в домоправительницы. Выступает посредницей при продаже земельных участков. Бывает туго. Даже очень туго. Но Роман учится в лицее.
Теперь мечты матери приняли другое направление: ее сын станет великим писателем, дипломатом, он прославит Францию! Нина с давних пор хорошо владела французским, сохранив, разумеется, неистребимый московский акцент. Еще в Вильно она занималась с сыном языком, заставляла его заучивать наизусть басни Лафонтена, они вдвоем пели “Марсельезу” – Нина аккомпанировала на фортепиано. Таким образом, несмотря на влияние большой русской эмиграции в Ницце, Роман быстро и без проблем вписался в совершенно новый для него мир. В 1933 году он заканчивает лицей и поступает на юридический факультет университета в Эксе, столице Прованса.
Тем временем, мать устроилась управляющей небольшим отелем, точнее – пансионом. Ее финансовое положение поправилось, что позволило Роме после окончания первого курса перевестись в Сорбонну. Каникулы промелькнули быстро. Накануне отъезда в Париж Нина попросила сына пойти с ней в русскую церковь.
– Но я думал, что мы скорее евреи, – засомневался Роман.
– Это неважно, у меня там знакомый поп.
В этом тоже была вся Нина. Как замечает Гари, “моя мать верила в связи даже в своих отношениях с Всевышним”. В церкви они перекрестились, стали на колени перед алтарем. Мать шептала русские молитвы, просила Бога помочь ее сыну, дать ему силы, хранить от болезней.
Потом было прощание, и перед тем, как надолго расстаться, мать предложила Роме присесть на дорогу и помолчать – по старой русской традиции.
Следующие пять лет насыщены до предела. Появляется первая публикация – французский еженедельник «Гренгуар» печатает рассказ “Буря”. Вскоре в нем же выходит второй рассказ. Получив звание лиценциата права, Роман однако не ищет работу юриста, а осуществляет свою давнюю мечту – становится курсантом летной школы в Салон-де-Прованс. Некоторое время после ее окончания служит иструктором, а потом его направляют в летную часть. И опять, понимая что их ждет долгая разлука, Роман навещает в Ницце свою мать. Она тяжело больна, у нее диабет. Но, как всегда, она настроена оптимистически и с больничной койки благословляет сына. Когда им доведется увидеться в следующий раз, не знают ни он, ни она.
Шло лето 1940 года. Танки Гудериана уже ползли по французской территории. Новоиспеченный французский гражданин Ромен Гари верил, что армия его страны разгромит немцев: “Кровь, доставшуюся мне от моих татарских и еврейских предков, подогревала непобедимая уверенность в будущем “моей” родины”. Но – поражение следовало за поражением, а маршал Петэн, коренной француз бог знает в каком поколении, уже сдавал родину Гитлеру. Только один человек призывал сражаться до конца – генерал де Голль. Он перебрался в Англию и собирал силы, чтобы продолжить борьбу с оккупантами.
Эскадрилью Ромена Гари перебросили в Северную Африку, и тут же новые, профашистские, власти запретили всякие полеты. Но молодой летчик не собирался выполнять приказы предателей. Он попытался угнать самолет, чтобы добраться до Англии – увы, не получилось. И всё же Гари удалось попасть на британское судно, вывозившее польских солдат – свободное владение польским и одолженная форма обманули бдительность английских моряков. Правда, он остался в Африке, в другом ее уголке, но зато его взяли в боевую авиацию – отсюда Великобритания тоже наносила удары в ответ на бомбежку своих городов. Войска Роммеля и итальянские подводные лодки в Средиземном море были важными целями. А потом, в разгар войны, его часть перевели в Англию, и Гари становится полноправным бойцом деголлевской “Сражающейся Франции”.
В то же время, используя каждую свободную минуту, он пишет свой первый роман, “Европейское воспитание”, – роман о борьбе польского сопротивления против гитлеровских оккупантов. “Я писал по ночам в хибарке из гофрированного железа, где мы помещались втроем… У меня коченели руки, изо рта в морозном воздухе валил пар, и мне не стоило ни малейшего труда воссоздать атмосферу польских заснеженных равнин, среди которых происходило действие романа. К трем-четырем часам утра я оставлял ручку, садился на велосипед и ехал выпить чашечку чая в офицерской столовой, после чего поднимался в самолет и промозглым серым утром вылетал с боевым заданием к яростно обороняемым целям. Почти всегда кто-нибудь из нас не возвращался. Однажды, вылетев из Шарлеруа и пересекая побережье, мы потеряли сразу семь самолетов. В таких условиях трудно было заниматься литературой. Да я и не занимался. Для меня это было лишь частью одной битвы…”
Добавим – особой битвы для Ромена Гари. Он воевал за мечту, которая только-только начала осуществляться – и попала под смертельный огонь. За то, чтобы его мать увидела свершение своих надежд. За свободную Францию. А еще – против Гитлера, который уничтожал его соплеменников по крови – русских в России, а евреев – повсюду. И в этом смысле корни его ненависти к фашизму были глубже, чем у его товарищей по оружию, французских летчиков.
“Европейское воспитание” перевели на английский, и роман был издан в 1944 году. Книга имела большой успех, и сразу сделала известным имя молодого автора.
Теперь самое время поговорить о втором человеке, благодаря которому Роман появился на свет. В уже упомянутом интервью – книге “Ночь будет спокойной” – Франсуа Бонди задает вопрос:
– Твоя мать была русской еврейкой, она посещала попа, когда стремилась найти утешение в церкви. Твой отец принадлежал к греческой православной церкви, и я хочу прямо спросить тебя, действительно ли твоим отцом был Иван Мозжухин – без сомнения, величайшая звезда европейского немого кино двадцатых годов…
Прежде чем привести ответ Гари, несколько слов о Мозжухине. Он родился в семье богатого крестьянина, управляющего имением князя Оболенского  в Пензенской губернии. Учился на юрфаке Московского университета, но бросил его ради театра. А потом на рубеже 10-х годов 20 века его увлек “Великий Немой”. Первый большой успех – в фильме “Жизнь в смерти” в роли главного героя, который убивает свою возлюбленную, чтобы забальзамировать ее и тем самым сохранить ее нетленную красоту… Блистательный характерный актер, он начинает работать с Протазановым, и их “Отец Сергий” по Л. Толстому, снятый в 1918 году, становится одной из лучших картин мирового дозвукового кинематографа. В 1920-м, имея за плечами уже 70 фильмов, он уезжает из страны и с друзьями создает свою студию под Парижем. Ленты, которые он снимает и в которых снимается в эмиграции – “Кин”, “Казанова”, “Покойный Матиас Паскаль” и другие, благодаря его таланту перевоплощения и потрясающей выразительности, – подлинные шедевры. Успех – это деньги, и масса знакомых и незнакомых помогает великому артисту их растратить. А его щедрость не знает границ. Но в кино приходит звук, и это оборачивается трагедией для Мозжухина. Слово в кадре не подчиняется ему и ставит точку на его карьере. А дальше – нужда, хвори, недуги. В начале 1939-го он умирает от болезни легких…
Итак, Ромену Гари задан вопрос, в котором уже почти содержится ответ – фразой, начинающейся со слов: “Твой отец…” Бонди акцентирует внимание на религии – он слышал, что еще в середине 30-х его друг принял католичество. То есть совершил уход от веры родителей. Но настоящий француз непременно должен быть католиком, а Ромен стремился стать настоящим французом. Но именно здесь Гари лукавит, уходит от прямого ответа – потому что он всегда был вне религии. Не католик, не православный, не иудей. Так что, казалось бы, уже неважно, кто был его отцом, и не стоит вспоминать о таких далеких временах. Однако Ромен отвечает:
– Ладно… Мозжухин, с которым она [мать] познакомилась до моего рождения, несомненно, был большой любовью ее жизни. Что же касается нашего родства, всё очень просто. После смерти матери в Ницце, одна русская дама забрала всю переписку между моей матерью и Мозжухиным, хранившуюся в семейном сундуке, в отеле Мермон… Она показывала письма всей русской диаспоре Ниццы… С этого момента слухи о том, что я – сын Мозжухина, из русской колонии в Ницце пошли гулять по всему свету. Но эти письма были священной собственностью моей матери. Никто не имел права совать в них свой нос. Мать никогда мне не говорила, что Мозжухин – мой отец, и, тем не менее, я часто видел этого человека у нас в отеле. Он появлялся в Мермоне всякий раз, когда снимался на Лазурном берегу…
Создается впечатление, что Ромен Гари оставляет вопрос открытым. Обманчивое впечатление. Спустя несколько минут, в ходе беседы, Франсуа Бонди характеризует друга так: “мозаика твоей личности составлена из разнородных элементов – русско-азиатского, еврейского, католического, французского…” – и Гари не возражает. Наоборот, он употребляет о себе выражение “моя еврейская половина”. Хотя в то же время на реплику Бонди: “Но ты наполовину еврей, ты можешь выбрать…” – имея в виду линию поведения – Гари остроумно замечает: “Наполовину еврей? Я не знаю, что это значит. Наполовину еврей – это наполовину зонтик…”
Так объясняет свое происхождение писатель. Но Гари – это его псевдоним. А приехал он во Францию под другой фамилией – Кацев. Откуда она? Кроме того, он – личность заитересованная, кто ж откажется иметь отцом звезду мирового кинематографа? Может, в его рассказах больше выдумки, чем истины? Все-таки, он романист, сочинитель.
Попробуем поискать независимые факты и свидетельства.
Ромен Гари появился на свет 8 мая 1914 года. Для того, чтобы это произошло, Иван Мозжухин и Нина Овчинская должны были встретиться в 1913-м. Где и как могли пересечься пути восходящей звезды экрана и актрисы второго плана – ответить однозначно трудно. Но возможностей для этого имелось немало – то ли оказались в одном спектакле, то ли увиделись на киностудии во время съемки массовки, то ли в артистическом кабаре свела их судьба. Актерское прошлое Нины Овчинской не вызывает сомнений. Она обладала культурой, далеко выходящей за рамки традиционного воспитания девушек в еврейских семьях. Знакомые Ромена, знавшие его мать в Ницце, отмечали, что у нее был хорошо поставленный голос и прекрасная классическая русская речь. Очевидно, она служила в одном из московских театров на второстепенных ролях. Но при том была красива.
А Иван Мозжухин в 1913 году снялся в четырех фильмах; кроме того, зимой выступал в спектаклях Введенского народного дома Москвы, а летом разъезжал с труппой антрепренера Петра Заречного. В одном из этих фильмов, «Горе Сарры», Мозжухин блестяще сыграл еврея Исаака – умирающего, потому что от него отлучили любимую жену. Актер тонко передал национальные особенности своего героя. Кто подсказал их ему? Какие чувства вызвала в нем эта роль? Иван отнюдь не чурался внимания поклонниц. Совсем молодым он успел то ли жениться, то ли просто пожить с сестрой Заречного Ольгой Телегиной. С ней они довольно быстро расстались. Но один он никогда не оставался.
Нина отчетливо понимала, что их встреча была случайной, и на продолжение нечего надеяться. Избалованный женским вниманием знаменитый артист быстро забудет о своем приключении. Она была уже далеко не девочка, ей стукнуло 35. А Иван Ильич, к тому же, значительно моложе. И всё же Нина была счастлива. Скоро, уже скоро появится на свет их сын – а в том, что это будет мальчик, она не сомневалась. Но по мере приближения решающего часа, тревога всё чаще одолевала одинокую женщину. Внутренняя порядочность подсказывала ей, что она не сможет сказать правду – назвать имя отца. Значит, это будет ее сын, только ее – сын еврейской матери.
Она не знала и не могла предполагать, как сложится их дальнейшая жизнь, какое окружение и какие испытания готовит им будущее. Зато хорошо знала, что прийти в мир незаконнорожденным – самое страшное проклятие для еврея, превращающее его в человека второго сорта. Выход один – у ребенка должен быть отец. Подставной, фиктивный. Кто решится на такую роль? Безусловно, им может стать только кто-то из своих. Нина едет в Вильно.
Ей везет. В том же 1914-м году младшая сестра Нины Ривка выходит замуж за Боруха Кацева. У ее жениха есть старший брат – Арье-Лейб, и он-то как раз не женат! Отличный шанс! Лейб упирается, но под напором Нины не устояла бы и Бастилия, не то что скромный молодой человек. И когда в мае 1914-го года младенец Рома впервые взглянул на этот не очень веселый мир, были оформлены сразу два документа. Первый – задним числом – о том, что в 1912-м году Арье-Лейб Кацев и Нина Овчинская стали мужем и женой. Второй – о рождении у этой семейной пары сына Романа. Нина с новорожденным поселяется в доме «тестя» и живет там некоторое время, чтобы соблюсти благопристойность.
О том, что Лейб – не настоящий отец, конечно же, знали родственники, и эта информация циркулировала среди них и знакомых. Но даже если просто посмотреть со стороны, фиктивность операции с женитьбой и отцовством становится прозрачной и очевидной. Всё здесь противоречит еврейской традиции и обычаям, а также свидетельствует о том, что «муж» и «жена» – совершенно чужие друг другу люди.
Арье-Лейб не должен был жениться на старшей, чем он, и разведенной женщине. Ребенку не могли дать не освященное религией православное имя «Роман». После «женитьбы» и рождения сына муж практически не жил с женой. Будь это нормальная еврейская семья, у них должно было появиться много детей, однако Рома остался единственным. А у Лейба после возвращения с Первой мировой один за другим появились дети – с другой женщиной. Нет ни одной фотографии Лейба с «семьей» – ни с женой , ни с сыном. Да и Гари, постоянно упоминавший родственников матери, ни разу не упомянул ни одного родственника отца.
Но формальности были соблюдены, по бумагам у Ромы числился отец – Леонид Кацев, как назвал его Гари. И это – главное. Нина пыталась заставить себя не думать об Иване Ильиче. Приказать – легко, выполнить – трудно. Иван Мозжухин часто приезжал в Ниццу – там проходили съемки многих его фильмов. Вряд ли он виделся с Ниной – ему такая встреча была бы ни к чему. Не решилась бы на нее и бывшая актриса – постаревшая, потерявшая былую красоту. Но смотреть картины с его участием ей никто не мог запретить. А еще Нина очень любила песни Александра Вертинского и постоянно напевала их. Очень характерный штрих – Вертинский был другом Мозжухина, но ведь знали об этом немногие. Интересно, что здесь упрятан еще один ключик к тайне – кто же подлинный отец Гари.
Впоследствии мировые знаменитости, Мозжухин и Вертинский познакомились в Москве в 1912-м, на киностудии. Иван уже входил в силу, а Александр только начал сниматься в маленьких ролях. Три года назад в погоне за неподдающейся славой он заявился в столицу из Киева. Поначалу никому тут не нужен. Потом в небольшом театрике Арцыбушевой его берут в качестве певца – для сопровождения основного номера. Берут “за борщ и котлеты”. И, наконец, фортуна слегка поворачивается к нему лицом. На студии они с Мозжухиным становятся друзьями. Война на время разделяет их, Вертинский служит в санитарном поезде, но через год, после ранения, возвращается в Москву.
Он опять идет к Арцыбушевой, но не с пустыми руками. Он придумал себе образ. Его появление на сцене в облике Пьеро, исполняющего грустные песенки – “ариетки”, как он их назвал, вызывает сенсацию. Он не просто поет, а играет содержание своих историй. 1917-й год ломает привычный и дорогой ему мир, где он с таким трудом нашел свое место. Вертинский видел, как, не зная жалости, сметал всё на своем пути революционный поток, как гибли или убегали за кордон люди, чьи имена составляли славу России. Волна беженцев, покидающих страну, подхватывает печального Пьеро и выплескивает его на турецкий берег. Чуть позже, 3 февраля 1920 года, на грузовом судне, с полным составом студии Ермольева уезжает и Иван Мозжухин – сначала в Константинополь, а затем – во Францию. Под Парижем они создают новую кинофабрику, и вскоре игра великого русского актера покоряет Европу.
Александр Вертинский, оказавшись в Турции, поет для таких же, как он, русских эмигрантов, но эмигрантская доля безрадостна, а сами они бесправны. И тогда он совершает исключительно разумный шаг: ему удается купить греческий паспорт. В нем делают запись, что его владелец является греческим гражданином по имени Александр Вертидис. Чиновник, участвовавший в сделке и оформивший документ, доверительно сообщает Вертинскому: с этим паспортом вы можете свободно разъезжать по всему миру. Единственная страна, куда вы не должны попадать ни в коем случае – Греция, там у вас его сразу отберут.
Артист учел добрый совет – он уезжает в Румынию, выступает в Бессарабии, потом перебирается в Польшу и, наконец, в 1927-м – Франция. Теперь здесь его дом, нигде ему не было так тепло, нигде не чувствовал он себя настолько творчески раскованным. Он рад встрече с Иваном Мозжухиным. Он пишет и исполняет новые песни, обедает в шикарных ресторанах, заводит знакомства со знаменитостями, снимается в кино. Он восхищен своим другом.
В Париже выходит снятый режиссером Волковым фильм «Кин» по пьесе А. Дюма. В нём Мозжухин сыграл великого английского актера 19 века Эдмунда Кина. Вертинский так отзывается об этой работе: «Я никогда не забуду того впечатления, которое оставила во мне его роль. Играл он ее превосходно. И подходила она ему как ни одна из ролей. Он точно играл самого себя – свою жизнь. Да и в действительности он был Кином. Жизнь этого гениального и беспутного актера до мелочей напоминала его собственную».
Мозжухин чувствует себя в парижской артистической среде как рыба в воде. Легко тратит деньги, меняет отели. Естественно, закручивает романы. Не считает нужным обременять себя никаким имуществом. Весь его багаж при переездах состоит из собрания фотографий, запечатлевших его творческий путь. Рассказывают, что среди них лишь одна отличалась от массы остальных. На вопрос, кто на ней изображен, артист всем давал один и тот же ответ: это его жена с сыном, которые остались в России.
Когда я обнаружил среди воспоминаний о Мозжухине такое его откровение, меня охватило предчувствие неожиданных открытий. Какая жена?! Подруга молодости Ольга Телегина давным-давно забыта. Мозжухин не был до эмиграции женат. Вернее, был – он женился на артистке Наталии Лисенко, вместе с которой выехал за границу и с которой уже потом, в Париже, разошелся. А в 1920-м, когда он покидал Россию, в Москве оставалась другая актриса – Нина Овчинская с сыном Романом. Но она не была его женой.
И тут я узнаю еще более поразительную вещь: оказывается, в Париже Вертинский называл своего друга “сероглазым королем”! Для меня, ищущего доказательства, что именно Мозжухин – отец Ромена Гари, этот факт – как вспышка молнии, неожиданно осветившая все детали картины.
Да, тогда Вертинский уже написал и пронзительно исполнял эту свою известную песню на стихи Анны Ахматовой (заменив, между прочим, две последние, ахматовские, строчки – на свои, и тем самым усилив песню):
СЕРОГЛАЗЫЙ КОРОЛЬ
Слава тебе, безысходная боль!
Умер вчера сероглазый король.

Вечер осенний был душен и ал,
Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:

“Знаешь, с охоты его принесли,
Тело у старого дуба нашли.

Жаль королеву. Такой молодой!..
За ночь одну она стала седой”.

Трубку свою на камине нашел
И на работу ночную ушел.

Дочку мою я сейчас разбужу,
В серые глазки ее погляжу.

А за окном шелестят тополя:
“Нет на земле твоего короля…”

Но почему именно так обращался Вертинский в жизни к королю киноэкрана? Ведь если исходить из содержания песни, эти слова – «сероглазый король» – относятся к тайному отцу. Что ж, значит, были у него основания использовать этот поэтический образ в обращении к другу. Тем более, что бросается в глаза еще одно удивительное совпадение реальной ситуации с ахматовским стихотворением: юный Ромен Гари был как две капли воды похож на Ивана Мозжухина. Наверное, Вертинский знал истину еще в Москве. Дружба двух талантливых артистов завязалась в 1912-м, Ромен родился в 1914-м. Но в то время до песни еще было далеко. А в 30-е годы все герои этой драмы оказались во Франции, и, скорее всего, Александр Вертинский написал музыку именно на эти стихи Анны Ахматовой совсем не случайно.
Так появились свидетельства, подкрепляющие неоднократно звучавшее утверждение: отцом будущего французского писателя был Иван Мозжухин.
Обратимся теперь к фамилии. О происхождении своего псевдонима Гари рассказал сам. В последние годы, когда массово стали появляться переводы его книг на русский, во всех послесловиях и комментариях к ним его настоящее имя указывается как Роман Касев. Понять, откуда появилось такое безусловно неверное прочтение, можно, обратившись к особенностям двух языков – польского и французского.
В 1914 году и Вильно с Литвой, и Варшава с частью Польши – всё это входило в состав Российской империи. В документах, оформленных на русском языке фамилия приемного (точнее – мнимого) отца Романа была записана так, как она звучала – Кацев
После 1921 года мать с сыном, приехавшие в Вильно, оказались в другой стране – отныне эта территория принадлежит Польше. Все документы должны быть теперь оформлены по-польски. Надо перейти от русского алфавита к латинскому. Так появляется Kacew. Перевод абсолютно точный по звучанию – в польском языке буква “с” читается как русское “ц”. А когда Роман попадает во Францию, написание сохраняется – алфавит тот же, латинский. Но во французском, в данном буквенном сочетании, “с” уже читается как русское “с” – и переводчики это добросовестно учитывают. Круг замкнулся – правильное Кацев превратилось в неверное Касев.
… Итак, война близится к концу. Нельзя сказать, что тридцатилетний французский летчик Ромен Гари вышел из нее без потерь. В Ницце умерла его мать. Он долго не знал об этом. Он воевал, поднимался во враждебное небо, оно швыряло его на землю, а он снова устремлялся навстречу опасности. И как память об этом – или как знак? – навсегда остался у него на лице шрам. Он любил жизнь и, может быть, поэтому не боялся смерти. А она наведывалась к нему в гости частенько. Он чувствовал ее дыхание за спиной всякий раз, когда самолет оказывался в воздухе. В Африке они летали на изношенных и несовершенных машинах, которые часто просто падали в джунгли – от старости. Как ему удавалось тогда уцелеть и добираться к своим, объяснить невозможно.
Однажды смерть полновластной хозяйкой присела к нему на кровать и взяла его за руку. Страшный тиф, пощадивший его, когда восьмилетним мальчишкой он пробирался по заснеженной русской равнине к польской границе, нашел его теперь в обжигающей Африке. Роман метался в бреду, сознание отключилось. С каждым прерывистым выдохом жизнь медленно уходила из обессиленного тела. Его соборовали. В палату госпиталя, где он лежал, солдат-сенегалец принес гроб. И всё-таки он сумел и на этот раз прогнать старую каргу с косой, хотя долго еще приходил в себя.
Потом, когда его эскадрилья уже базировалась в Англии, во время одного из полетов, где Гари был штурманом, самолет подвергся жестокому обстрелу. Пилоту повредило глаза. Ромен почувствовал острую боль в животе. “Кровь мгновенно окрасила мне брюки и залила руки. К счастью, перед этим нам раздали стальные шлемы. Англичане и американцы, естественно, надевали их на голову, но мы, французы, все как один использовали их для прикрытия более драгоценной, с нашей точки зрения, части тела. Я быстро приподнял шлем и убедился, что с этим всё в порядке”. Экипаж продолжал полет, долетел до цели, сбросил бомбы, еще дважды попал под массированный обстрел, в ходе которого Гари был ранен в спину. Несмотря на это, он стал управлять ослепшим пилотом, подавая ему команды, они дотянули на одном моторе до своих и с третьей попытки посадили самолет. Ромена Гари сразу же отправили в госпиталь и после лечения исключили из летного состава. До победы он служил при штабе.
Новое французское правительство приглашает героя войны на дипломатическую службу. Он соглашается. И первым делом женится. Спутницей жизни полурусского-полуеврея, считающего себя французом, становится англичанка по имени Лесли Бланч. На десять лет старше Гари. Что свело вместе столь разных людей? Этот вопрос сразу заинтересовал меня, хотя я понимал, что ответ не может быть однозначным. Но разобраться было необходимо. В 2005 году, отметив свой 101-й день рождения в небольшом городке на юге Франции, ставшем ее обителью уже много лет назад, Лесли Бланч приступила к написанию второго тома мемуаров. Давайте заглянем в первый том.
Единственная дочь в добропорядочной английской семье, она с детства была очарована некоей витавшей над ней тайной. Их дом периодически посещал таинственный Путешественник, имя которого никогда не называлось. Он был наполовину русским, наполовину азиатом, откуда-то из Центральной Азии. Друг родителей и, возможно, прежний – до замужества – любовник матери. Он приносил картинки с тройками в снегу для “волшебного фонаря” и рассказывал монгольские легенды. А Лесли дарил невиданные предметы – то кусок малахита, то казахскую шапку из лисы, однажды принес бунчук – флаг, украшенный конским хвостом. Он рассказал ей о декабристах и о том, как их жены последовали за ними в ссылку в Сибирь. Она увлеклась Герценом, с тех пор его “Былое и думы” всегда с ней дома и в пути.
Весной 1921-го года Лесли с гувернанткой отправили в Париж на каникулы. И в это же время там объявился Путешественник. Гувернантка, строго следуя плану, водила семнадцатилетнюю англичанку в церкви и по “местам боевой славы” французских королей. Путешественник внес в маршрут свои коррективы и добавил к местам посещения русские чайные лавочки, частный концерт Рахманинова и казармы, где был расквартирован батальон казаков. Потом наступила Пасха. Гувернантка отказалась идти в православную церковь. Поэтому Путешественник и его юная спутница отправились на полуночную службу без надзора. Что было дальше? Цыгане в ресторане, поцелуй на улице, оправдательная записка, оставленная в номере гостиницы, – и пылкое грехопадение на рассвете в спальном вагоне поезда Париж-Дижон.
Следующий год Лесли провела в закрытой школе в Италии. После чего она и Путешественник, испросив формальное согласие ее родителей, направились для “семейного” отпуска на Корсику и юг Франции. Их сопровождали черногорская тетка Путешественника и два его сына, рожденные от разных матерей где-то на Великом Шелковом пути. Двадцатилетние парни называли Лесли по-русски “мамаша”. Для нее эти два месяца были райской идиллией; она не знала, что видит своего героя в последний раз. Вернувшись к родителям, она в Лондоне таскала своих друзей по русским ресторанам и заставляла слушать славянскую музыку. В Париже она пыталась узнать что-либо о Путешественнике у русских эмигрантов, пока случайно не наткнулась на одного из его сыновей, который поведал, что отец уехал в Сибирь и бесследно сгинул на ее просторах.
Ее пытались познакомить с приличными молодыми людьми. Но перспектива традиционного английского существования – воспитанный муж, хороший дом, потом ребенок – Боже! – “у меня волосы от этого вставали дыбом!” (цитата из интервью Лесли 2005 года). Нет, конечно, если бы мужчина, дом и ребенок имели отношение к степям, – было бы совсем другое дело. Она пускается в путешествия, причем довольно рискованные. В начале 30-х – одна из немногих иностранных туристок в СССР. Ее возят по стройкам социализма, а она спрашивает про дома русских писателей 19 века. В Ленинграде беседует с Шостаковичем после представления его оперы “Леди Макбет Мценского уезда”. Потом на родине находит себе занятие: оформляет книжные обложки и пишет статьи о современной моде. Издатель “Вога” приглашает ее на работу, и она становится одним из редакторов этого популярнейшего журнала.
Война изменила и быт и направленность публикаций. Мир должен был видеть, что в условиях непрекращающихся бомбежек и угрозы германского вторжения англичанки по-прежнему уверены в себе и элегантны. Лесли приходилось бывать в самых разнообразных местах, ночевать, где попало. Она пишет о женщинах, которые служат в вооруженных силах. Как-то утром, отправившись умываться в другой конец здания, она не обнаружила ни умывальника, ни другого конца. Она видела, как ее героини или их подруги перетаскивали свои матрацы в уцелевшие дома и иногда приводили с собой мужчин. Лесли понимала их. Каждый день мог оказаться последним. Но она сама всегда оставалась одна.
Однажды вечером в комнате, где беседовали несколько военных, внимание Лесли привлекло поразившее ее лицо. Мужчина был во французской летной форме, однако оказался русским по имени Роман Кацев. Почему впечатлительную англичанку мгновенно потянуло к нему, объяснять не надо. Но и мужественному летчику нужна была понимающая его душа, ведь недавно он потерял единственного близкого человека – мать. А мужчине, даже самому сильному и отважному, всегда необходимы поддержка, утешение и благословление женщины. Так устроен мир, и хотя бы в этом – неплохо устроен. Лесли и Роман поженились.
Потом началась дипломатическая служба Гари. Секретарь посольства в Софии, он использовал любой просвет в исполнении официальных обязанностей для того, чтобы писать. А Лесли садилась на поезд и уезжала в горы, в Тракию. Целые дни проводила с крестьянами, ела их еду, слушала болгарскую музыку. Кое-что записывала. После Софии было посольство в Швейцарии, а с 1951 года – французская миссия в ООН.
В 1952-м, неожиданно для себя самого, Ромен Гари оказывается в двусмысленном положении. Он уже известный автор четырех романов, он, как положено, бывает на дипломатических приемах с женой – симпатичной и образованной женщиной. И вдруг эта, казалось, ни на что большее не претендующая “супруга посла” выстреливает бестселлер, который затмевает даже славу ее мужа! На первый взгляд, в писательском труде Гари имел неоспоримое преимущество: его неистощимая фантазия могла рождать самые невероятные характеры и приключения. Но настырная Лесли раскопала в библиотечных завалах подлинные истории четырех женщин, живших в Европе 19 века, и, ничего не добавляя к их реальным биографиям, создала шедевр – “Дикие берега любви”. Их судьбы, удивительные каждая по-своему, казались неправдоподобными.
Жажда острых ощущений забрасывает этих женщин на Арабский Восток. Тогда исламский мир еще был для широких масс образованных европейцев безобидной экзотикой. Англичанка Исабель Бартон попала туда, выйдя замуж за социального изгоя и искателя приключений. Ее соотечественница, леди Элленборо, покинула Лондон, чтобы стать любовницей греческого короля, от которого переметнулась к королю Баварии, после чего сбежала на Восток и 30 лет провела в бедуинской палатке и постели шейха Абдулы Меджель Эль Мезраба. Француженка Эми Дубук, юная монашенка, была похищена корсарами, подарена ими властителю Оттоманской империи и, оказавшись в гареме султана в Стамбуле, умудрилась стать его любимой женой. Но самой потрясающей выглядела история Изабеллы Эберхардт. Русская по происхождению, плод тайной любви поповского сына и жены сенатора, она жила в Швейцарии. Стала лингвистом, сторонницей свободной любви и женского равноправия. Сумела улизнуть из-под опеки в северную Африку. Приняла ислам, путешествовала по пустыне в мужской одежде. Описывала свои впечатления, работая над книгой в домике, стоявшем в русле высохшей реки. В один из дней внезапно разразилась страшная гроза, какой здесь не бывало много лет. Русло заполнил стремительный поток, который снес домик вместе с его обитательницей. Так в 27 лет закончилась ее жизнь – Изабелла Эберхардт утонула в пустыне.
Понятен оглушительный успех “Диких берегов любви”. Урок не прошел для Гари даром. Он был увлечен своими писательскими замыслами и обычно на просьбы Лесли послушать, что написала она, небрежно отмахивался: “Мне некогда”. А она оказалась умелым профессионалом и тонким критиком. Теперь именно она становится его первым слушателем, и обсуждение с ней написанного дает Гари очень много. И когда появляется следующая документальная книга Бланч “Сабли рая” (Sabres of Paradise) – про Кавказ и Шамиля, ее муж уже в ореоле славы, увенчанный Гонкуровской премией.
К тому времени дипломатическая чета перебралась в Лос-Анджелес, где Гари в 1956 году занял пост генерального консула Франции. Там они познакомились со многими выдающимися людьми. На одном из вечеров у английского писателя и ветерана Голливуда Ламберта присутствовала Джин Сиберг – по словам хозяина дома, очень умная, очень талантливая, очень красивая и очень амбициозная. Гари, бывший там же, весь вечер ел ее глазами. Бланч смотрела на эту сцену понимающе, занимаясь очередной вышивкой. Она всегда относилась спокойно к его увлечениям – чисто внешне, разумеется. Сознавала, что перебороть эту его страсть невозможно. И в то же время была уверена, что никуда от нее он не уйдет. Но на сей раз интуиция обманула ее. Они расстались, прожив вместе 17 лет.
Незадолго до своего трагического декабря 1980 года, спустя полтора десятилетия после разрыва с Лесли, Ромен Гари посетил свою первую жену в ее доме на юге Франции. Их беседа была теплой и откровенной. По ходу разговора он произнес не совсем понятные слова: “Я неправильно разыграл свои карты”. Что он хотел сказать таким признанием? Было ли это извинением перед Бланч? Или осознанием неверного жизненного курса?
Думается, Гари вложил в свою фразу совершенно определенный смысл. Он всегда точно выражал свои мысли. Карты – это то, что игрок имеет на руках. В данном контексте – человеческие качества и писательский дар. Правильно разыграть их – суметь так распорядиться ими, чтобы получить желаемый результат, который без сожаления примут и разум, и чувства и совесть. Как же разыграл их и к какому результату пришел Ромен Гари?
Он стремился стать настоящим французом. И добился этого – во всяком случае, для постороннего взгляда так оно и выглядело. Он блестяще знал французскую историю и культуру, он воевал за эту страну, он защищал ее интересы, будучи дипломатом, он писал на ее языке и глядел на события в мире ее глазами. В то же время он говорил, что хотел бы прожить тысячи жизней, перевоплотиться в разных людей. По большому счету он так и делает, проживая вместе с придуманными героями их выдуманные жизни. И непроизвольно – или намеренно – отдавая каждому персонажу то черточку своего характера, то свои мысли, то эпизод собственной биографии. Убедительный образ – французский писатель, пишущий, конечно же, о Франции и к тому же обо всем мире.
Но никогда он не позволял себе даже подумать о том, что этот образ – лишь маска, маска благополучия и душевного равновесия. К которой, между прочим, очень подходили остальные аксессуары – обаятельный мужчина, сердцеед, всегда изысканно одетый. И никто не догадывался, что на самом деле весь талант, все душевные силы тратились на то, чтобы доказать и подтвердить свое право на завоеванное место. Вспомним предсмертную записку, оставленную на столе. Можно просто и скромно покончить с собой, без комментариев. Записка – это уже восклицательный знак, игра на публику. Ее назначение – сохранить нетленным имидж писателя. А в ней вдруг прорывается пассаж о нервной депрессии, которая сопровождает Гари с тех пор, как он стал взрослым, – и что благодаря именно ей он добивался успехов в творчестве. Невольно на свет выскользнуло глубоко упрятанное: за безупречность нового имени с законным ударением на последнем слоге пришлось платить дорогой ценой – всю жизнь убегать от самого себя.
Практически всем героям его романов свойственны внутренняя неуютность и противоречивость. В какие бы одежды ни рядил их Гари и в какие экзотические уголки земного шара ни забрасывал. А не были ли в таком случае все эти персонажи многократной вариацией одного и того же человека, который лепил их по своему, тщательно скрываемому, образу и подобию? Творчество давало ему возможность открыться, не выдавая себя – скрываясь за убедительной формулой о желании прожить тысячу чужих жизней. Что же касается его собственной жизни, она пришла к почти предсказуемому фиаско.
Маска настоящего француза, не подкрепленная истинно галльским характером и французской кровью, оказалась несостоятельной. Она вознесла его высоко – всё, что предсказывала ему мать, сбылось, он знаменит и достоин славы знаменитого отца. Но она же, эта маска, отняла у него будущее. Его единственный сын – красивый и умный мальчик. Хорошо развит, неплохо играет в теннис. Гари безумно любил его. Но у Диего, по сути, не было матери – Джин почти не занималась им. Он называл «мамой» свою няню-испанку. По странной прихоти судьбы, в его сыне, как и в самом Гари, тоже нет ни капли французской крови. Он всё больше отдалялся, уходил от него к американским и шведским корням своих маршаллтаунских родственников. Более того, в нем не было ничего ни от Мозжухина, ни от Овчинских. Пока еще цветущий род, представленный таким великолепным экземпляром, как Ромен Гари, начал медленно увядать. Страшной местью обернулось бегство от самого себя. В нас заложено то, что заложено, и от него не убежишь. Наверное, в этом заключался смысл фразы, сказанной Гари в их беседе с Лесли Бланч.
Прозрения всегда приходят поздно, когда дело уже сделано. Увы, слишком часто мы оказываемся саперами, которые ошибаются только один раз.

Версия третья: ПРИЗРАК ОДИНОКОЙ СТАРОСТИ
Начало 70-х. Франция, как обычно, кишмя кишит именитыми русскими. Гари влечет к ним некая внутренняя потребность, влекут воспоминания детских лет, память о матери. Но он не позволяет себе расслабиться. По отношению к тем, кто из бывшей России или нынешнего СССР, понятие “соотечественник” для него не существует. Когда он говорит “моя страна”, это всегда Франция. Да, конечно, – Солженицын, Ростропович, Гилельс, Стравинский – эти и другие имена нередко появляются на страницах его романов. Он употребляет много русских выражений, которые приводит в оригинале, – их печатают курсивом, островками русских букв среди океана французского текста. Когда еще раньше, в 50-х, в ООН, в туалете, советский “товарищ”, считая его в каком-то смысле своим и рассчитывая на его “национальную солидарность”, задал ему вопрос о количестве самолетов, проданных ФРГ, Гари, не задумываясь ни на секунду, послал его к такой-то матери на легком катере, показав вполне приличное владение русским матом. История, культура, язык его первой родины продолжают в нём жить.
Но дальше этого он не идет. Он остается в рамках англо-французского взгляда на жизнь. Хотя один раз все-таки не выдерживает. В 1973-м появляется его роман “Чародеи”. Формально действие происходит в России 18 века. На самом деле это фантасмогорическое нагромождение событий, имен, вымышленных и реальных персонажей российской истории, разбавленное разного рода европейцами. Поэтому там появляются Екатерина Великая и граф Калиостро, Емельян Пугачев и Зигмунд Фрейд и многие-многие другие. Всё это нанизано на рассказ о семействе чародеев Дзага – итальянцев, осевших в России. Герой, от имени которого ведется повествование, мальчик Фоско Дзага (между прочим, иногда очень смахивающий на мальчика Рому из “Обещания на рассвете”), становится писателем. Он, как и его предки-чародеи, времени неподвластен. И потому Фоско то сравнивает изверга-помещика с извергом Сталиным, то вспоминает “своего друга актера Ивана Мозжухина, с которым встречался в Ницце после Первой мировой войны”.
“Чародеи” – единственный “русский” роман Гари. В нем гротеск достигает апогея, а откровенное утрирование отдельных сторон российской жизни выглядит фарсом. Читатель, со школьных лет взращенный на героической борьбе рабочих и крестьян с эксплуататорами, с горечью сознает, что видит знакомую картину – но не в кривом зеркале, а через увеличительное стекло. И понимает те два чувства, которые владели автором, когда он писал эту книгу: боль и любовь. Но и читатель посторонний глубже проникнет в неоднозначность кровавых переломов в истории великой страны, потому что Гари не принимает ни сторону угнетаемых, ни сторону угнетателей, он исходит только из одного критерия – человечности и справедливости.
Начало 70-х. Ромен Гари – успешный и читаемый автор. Его переводят на десятки языков. Он застолбил себе место в истории французской, более того – мировой литературы. Его художественный стиль своеобразен и узнаваем. И неповторим – просто потому, что такого восприятия мира, как у него, нет больше ни у кого из пишущей братии. Ни у кого нет такого альянса – развенчания напыщенности и амбициозности с ироническим взглядом порой на самые достойные и возвышенные вещи.   Гари, Софи Лорен, Питер Устинов
Надо отдать должное Гари: погружаясь в рассуждения о человеческой сущности, о ее уязвимых местах и пороках, он не забывал посмеяться над собой и делал это в первую очередь. Но даже если он вступал в битву с несправедливостью и бесчеловечностью, то всё равно брал себе в помощники “юмор – этот ловкий и безотказный способ обезоруживать действительность в тот самый момент, когда она готова раздавить вас”. Ирония, сарказм, насмешка – за ними он скрывал и свое честолюбие, и свою любовь. И хорошо понимал, чему и кому он обязан этим своим даром – смехом сквозь слезы.
“На мне длинное черное пальто, под ним полосатая лагерная куртка, на пальто слева, как положено, желтая звезда. Я знаю, лицо у меня бледное – попробуйте быть смельчаком, когда на вас нацелены автоматы, да и команда “Feuer!” тоже производит неизгладимое впечатление… Нам приказали выкопать себе яму в развалинах дома… Некоторое время мы всем скопом оставались там… Волосы у меня встали дыбом… каждый волосок отдельно… Правда, причина этого не только страх, но и шум. Я не выношу шума, а все эти еврейские матери с младенцами на руках подняли жуткий вой. Не хочу выглядеть антисемитом, но никто так не воет, как еврейская мать, когда убивают ее детей”.
Это отрывок из романа “Пляска Чингиз-Хаима”. Он о том, как дух погибшего в Освенциме еврея поселяется после войны в сознании расстрелявшего его гестаповца, отравляя тому жизнь. Разумеется, всё повествование проникнуто убийственным сарказмом.
Итак, приближаясь к своему 60-летию, Гари вполне благополучен и продолжает неутомимо работать. Между тем, над литературным горизонтом Франции восходит новая звезда. В 1974 году в известное парижское издательство Галлимар пришел по почте пакет из Бразилии. В нем оказалась рукопись романа, озаглавленного “Голубчик” и подписанного “Эмиль Ажар”. Имя это никому ничего не говорило. Впрочем, автор и сам признавался в письме, что “Голубчик” – его первое произведение, а за пределами Франции он вынужден жить в силу некоторых обстоятельств. Роман опубликовали, и он сразу получил высокую оценку критики.
Через год таким же образом был прислан второй роман – “Вся жизнь впереди”. Его непривычный сюжет раскручивается через судьбу подростка-араба Момо – от его имени идет рассказ. Живет Момо в заведении вроде детдома – в приюте для детей парижских проституток, которые по условиям своей профессии не имеют права рожать, и потому им приходится скрывать этот свой грех. Организовала приют Роза, пожилая женщина, еврейка, когда-то сама блиставшая на панели, а во время войны чудом избежавшая смерти в Освенциме. Глубокая человечность, постижение мальчишкой через недетский опыт сложнейших жизненных проблем, отсутствие лобовых суждений и реминисценций делают этот роман одним из наиболее ярких произведений мировой литературы о трагизме еврейской судьбы.
Неудивительно, что в том же 1975 году “Вся жизнь впереди” получила Гонкуровскую премию. Однако автор отказался ее принять, а заодно уклонился от интервью. Гонорар ему выслали по почте. Таинственная личность создателя двух прекрасных романов заинтриговала читателей, стали возникать гадания и предположения. Но вскоре секрет был разгадан – оказалось, что под псевдонимом “Эмиль Ажар” скрывается Поль Павлович, кстати, – двоюродный племянник Ромена Гари. Он сам сообщил о своем авторстве. Разговоры о возможной помощи признанного мастера своему родственнику утихли сразу же после появления третьего романа Ажара – “Псевдо”. В нём легко было узнать Гари в одном из героев, и изображен он был далеко не приятным человеком. Правда, и сам автор выглядел неуравновешенным, но такая черта – всего лишь признак гениальности.
Итак, Ажар. Критики захлебываются от восторгов. Новое слово в литературе! Потрясающий талант! Писатель мирового уровня! Павлович процветает. Его приглашают литературным консультантом в издательство Меркюр де Франс. Эта работа приносит ему большие деньги. Среди возгласов восхищения и хвалебных рецензий теряется и затирается недавно еще громкое имя Ромена Гари – похоже, дядя становится полузабытым в тени своего племянника. И вот финал: роковой выстрел 2 декабря 1980 года.
Проходит полгода после кончины Гари, и в печати появляется его эссе “Жизнь и смерть Эмиля Ажара”. Это был взрыв, потрясший Францию. Ромен Гари признавался, что “новый талантливый автор” – его выдумка, на самом деле Ажар – это он сам. Решив попробовать всё сначала, якобы в роли литературного новичка, он написал первый роман под именем Ажара и попросил друга послать “Голубчика” в Париж по почте из Бразилии – для конспирации. Мистификация удалась, и последовало продолжение. Но второму роману присудили Гонкуровскую премию. Такой вариант Гари не предусмотрел. Дело в том, что по положению любой писатель может быть награжден этой премией только один раз в жизни. Создалась щекотливая ситуация, ясно было, что скрывающегося автора будут усиленно искать. Пришлось принимать меры, и Гари нашел выход – уговорил своего двоюродного племянника Поля Павловича представлять из себя Ажара и, по совету Гари, “отказаться” от премии.
“Итак, я попросил Павловича, у которого было “лицо” такое, какое надо, ненадолго взять на себя роль Ажара, с тем чтобы потом исчезнуть, дав прессе вымышленную биографию и сохраняя строжайшее инкогнито”.
Новая роль, однако, явно понравилась племяннику. Постепенно он входил во вкус. Дал интервью парижской газете “Монд”, в которой обнародовал свою подлинную биографию, вопреки просьбе Гари не делать этого. Всё больше и больше принимал “ажаровский” облик – лукавого, темпераментного, многозначительного мастера. И, чувствуя шаткость положения своего дяди, уже не собирался выходить из образа.
“Бывали и смешные моменты, – пишет Гари. – Например, когда Павлович потребовал у меня рукописи, чтобы не зависеть от меня. А я дал ему только первые черновые наброски, и то сняв предварительно с них копию, чтобы не зависеть от него…”. Интересно, что Ромен Гари не проявляет неприязни к родственнику, описывая ситуацию, в которой оказался. И философски замечает: “Меня изгнали из моих владений. В созданном мною мираже поселился другой… Превратность судьбы: моя же мечта обернулась против меня”. И заканчивает свою исповедь в характерном для него стиле: “Я славно повеселился. До свидания и спасибо”.
Под эссе стояла дата: 21 марта 1979 года. И просьба – опубликовать через некоторое время после его смерти, но только после согласования с сыном. Судя по отдельным деталям и фрагментам текста, Гари не предполагал, что его придется напечатать так скоро. Джин Сиберг тогда была еще жива. Кстати, и сын и некоторые близкие друзья и доверенные лица знали о мистификации. Но никто из них не проговорился. А сам Гари, человек очень тонкий, не раскрыл правду накануне своего последнего дня, понимая: такое признание может быть кем-то увязано с его смертью и доставит неприятности тому же Павловичу…
Возникает естественный вопрос: почему появился Ажар? Зачем он нужен был известному и уважаемому прозаику? Потому, – вслед за Гари, – говорят критики и журналисты, что ему надоело быть одним и тем же. И приводят его слова: ”Моего “Я” мне не хватает. Когда я слишком долго остаюсь самим собой, мне становится тесно, меня душит мое “Я””.
Но оглянемся назад. Гари уже дважды пытался издать свои книги под новыми псевдонимами – Фоско Синибальди и Шатан Бога, причем во втором случае – в том же 1974-м году. И оба раза потерпел неудачу: читатели не реагировали на незнакомых авторов. Значит, дело не просто в изменении имени – не стал бы он тут же предпринимать третью попытку, которая могла бы оказаться такой же безуспешной и ударить по его имиджу и самолюбию. Наиболее вероятная причина появления Ажара в том, что Ромен Гари решил проверить себя.
Внешне его жизнь не изменилась. Его ценили, контракты с издательствами приносили хорошие гонорары. У него была масса добрых знакомых. Не возникала и проблема, с кем провести ночь. Но где-то, пока еще далеко, готовилась в дорогу неумолимая старуха с клюкой – старость. И назло ей Гари подверг жестокому экзамену свой творческий потенциал. Поставил себя в драконовы условия: он должен был писать и за себя и за Ажара. Причем за последнего – делать это блестяще, ведь на сей раз издатели не знали, кто настоящий автор. И за 6 лет он выпустил 11 книг – 7 от своего имени и 4 “ажаровских”, не считая киносценариев и выступлений в печати. Потрясающий результат! И не менее парадоксальный – одержанная блестящая победа явилась в то же время неожиданным поражением. 
Вот слова, произнесенные на литературоведческом диспуте профессором психиатрии Мантелем: “Ромен Гари – серьезный прозаик, тогда как Эмиль Ажар – по-настоящему великий писатель”. Гари не слышал этих слов. Они были произнесены, когда его уже не стало. Но, может быть, самое поразительное в них то, что сказаны они после опубликования “Жизни и смерти Эмиля Ажара”, то есть профессор знал, что оба эти автора – один и тот же человек.
Так третья маска – новой восходящей звезды – зажила самостоятельной жизнью и оттеснила своего создателя, полного сил Гари, на второй план. Уже один только этот непредвиденный поворот событий мог побудить писателя достать из ящика стола хранимый с давних времен револьвер 38-го калибра. Но был еще один, далеко не маловажный момент.
Роман “Дальше ваш билет недействителен” – об осознании прихода старости и вместе с ней мужского увядания как трагедии, с которой герой никак не может и не хочет примириться. Это написано в 1975-м, когда Ромену Гари было всего 61. Уже 61. То, что для кого-либо другого являлось просто естественной возрастной вехой, воспринимаемой спокойно, для Гари действительно могло стать катастрофой. Сексуальность, наряду с литературой, играли в его жизни определяющую роль. Нет, с ним пока всё было в порядке. Но, если он посвятил целый роман проблеме мужской недееспособности, значит ощущал внутреннюю тревогу. Одинокая койка скромного пенсионера его никак не устраивала.
Какой прекрасный портрет можно было написать на основе его биографии: отважный пилот, французский посол, писатель, герой-любовник! Достойное внешнее обрамление мощного интеллектуального потенциала. Но когда приоткрывался его внутренний мир, всё выглядело не так высокопарно и безмятежно. Однажды ему довелось отвечать на серию традиционных вопросов.
Ваш девиз? “Будь что будет”.
Главная черта характера? “Экстремизм”.
Главный недостаток? “Нетерпимость”.
Что вы больше всего ненавидите? “Трудно сказать, слишком уж большой выбор, но, наверно, скупость и расизм имеют больше всего шансов на первые места”.
Он заявил, что преклоняется перед Пушкиным как перед поэтом, прозаиком и человеком. А единственный дар, которым хотел бы обладать, – Покой.
Это были ответы, – возможно, с долей иронии – но никак не соотносимые с изображенной на парадном портрете фигурой. Ни галантности, ни дипломатичности, ни французского шарма. Наоборот, – мятущаяся душа, непримиримость к любым пакостям, творимым на свете, фатализм. Вы скажете – а покой? Но он хорошо знал, что покой нам только снится. Его место в обществе долгие годы было неизменно – на переднем краю борьбы за человеческое достоинство. Он ощущал поддержку знакомых и незнакомых людей. Он любил. Женщины давали ему силу, уверенность в себе и вдохновение. Но пришло время и его внутренний мир, казавшийся таким устойчивым, покачнулся.
Перемены подкрались незаметно. В его парижской квартире на улице Бак еще была комната, предназначенная для сына. Еще звучал в коридоре голос последней спутницы писателя. Он еще с головой окунался в очередную выдуманную им историю. Но из любой иллюзии приходится возвращаться. Странная вещь происходила с ним – чем дальше он уходил от переломного момента своей жизни, тем ближе к нему оказывался – к той трагической минуте в Ницце, когда он вдруг понял, что остался один, и нет дома, где его всегда ждут.
Чем же они были, все эти минувшие годы, – кипением подлинных чувств или спектаклем одного актера, исполнявшим беспроигрышную героическую роль? Актера, который вовсю старается. У которого всё получается. Публика аплодирует. И только подходя к финалу, он с недоумением обнаруживает, что последний акт – из совсем другой пьесы, в которой не предусмотрено счастливого конца.
Сын актера и актрисы не мог не играть, хотя и оставался большей частью самим собой. Он придумал величайшую мистификацию 20 века. И что же? Публика, переменчивая как погода и безжалостно жестокая, легко поверила в какого-то мальчишку, не заметив под его маской своего былого кумира. На сцене молодые актрисы еще оглядываются на него, но почему-то свет софитов кажется уже не таким ярким. Спектакль одного актера и спектакль одинокого актера – совершенно разные вещи. Публика не должна видеть его таким. Пора опускать занавес.
* * *
Три разных версии. Обоснованные. Правдоподобные. А, может, они не такие уж разные? Просто переплелись раненая любовь, неверность самому себе и страх одинокой старости – и образовали такой тугой узел, что развязать его иначе, чем мечом, уже было невозможно? Ведь всё это обрушилось на слишком впечатлительную душу, которой трудно было не ошибаться. Над которой, как у всякого крупного художника, властвовали не разум, а эмоции.
В 1944-м, в Ницце, Ромен Гари узнает о смерти матери. Он возвращается в Англию, встречает Лесли Бланч и почти сразу же женится на ней. Почему? Отчего такая спешка? Большая любовь? Да, Лесли влюбилась, сильно и бесповоротно. А он? Конечно, ему нужна была поддержка. Но ведь этого мало. По-видимому, он любил Лесли по-своему, хотя никогда не говорил об особой страсти. К тому же она была на 10 лет старше. Вокруг хватало молодых и красивых женщин, и многие обращали внимание на мужественного летчика Ромена Гари. Между прочим, о своей любви к юности он заявлял не раз. К тому же собирался с де Голлем вернуться во Францию и там строить свою карьеру. С этой точки зрения брак с француженкой был бы намного более логичен, чем с англичанкой. Так почему же?
Может, это просто была игра случая? Когда-то Нина Овчинская безумно влюбилась в Ивана Мозжухина, и она тоже была старше его, и тоже на 10 лет. И сейчас хитрый любитель розыгрышей господин Случай повторил свой фокус тридцатилетней давности. Он выбрал из тысяч возможных единственную комнату и свел в ней двух людей, похожих на ту московскую пару начала века. И всё повторилось один к одному: женщина влюбилась, а мужчина, имевший самое непосредственное отношение к той давней истории, принял условия игры. Может, этим и объясняется, что не раньше и не позже, а именно в 1960-м году, когда Ромен Гари решает расстаться с Бланч, он создает другой памятник своей матери: пишет роман “Обещание на рассвете”.
Лесли Бланч – благополучная, самодостаточная, излучавшая уверенность – была в то же время рисковой женщиной с твердым характером. Но она сумела создать дом, надежную пристань, – иначе не прожил бы с ней Гари 17 лет. И она помогла ему в становлении его таланта. “… он отличный рассказчик,… великолепный собеседник и очень красивый мужчина. Не имело значения, остался бы он со мной или нет, но он сделал большую ошибку, связавшись кое с кем, кто не мог говорить о книгах”. Эти слова Лесли сказала в 2005-м году, через 45 лет после того, как разошлись их пути с Гари. И когда ее спросили, была ли у нее после него большая любовь, она ответила: “Нет! Приключения – да”. Неудивительно поэтому, что перебить ее чувство смогло только такое юное и неординарное создание, каким была Джин Сиберг. Но с ней оказалось сложным обсуждать книги…
Ромен Гари, как Янус двуликий, стоял между этими двумя женщинами, безусловно талантливыми, но абсолютно противоположными по духу. Обращенный одной стороной к Бланч, так же, как она, любивший путешествия, самозабвенно окунавшийся в чужую жизнь, он другой стороной был повернут к Сиберг – разделяя ее глубокое сочувствие ко всем обиженным и ярое неприятие обмана и несправедливости. А они, в свою очередь, подсознательно улавливали в его гипнотическом влиянии столь близкие им мотивы: Лесли – зов бескрайних степей; Джин – веру сквозь страдания. Два бесценных дара, определенных его происхождением, две независимых составляющих, слившиеся воедино.
Джин сгорела быстро. Гари не мог предугадать, что Лесли суждено еще многие годы вспоминать их любовь. Она завершит свою земную одиссею только в 2007-м.
… Он не спеша идет от булочной на углу к своему дому № 108 по улице Бак. Две женщины… “Я неправильно разыграл свои карты”… Холодный ветер метет пожухлые листья поздней осени по парижским бульварам. С каждым годом он будет становиться всё холоднее. Кому, как не ему, это понимать – еще блестящему писателю, но уже стареющему мужчине. Он поднимается на второй этаж, он – человек, сыгравший столько ролей. Автор знаменитых романов, написанных на французском и английском языках. Непревзойденный мистификатор. Великий Эмиль Ажар. Кавалер ордена Почетного Легиона. Кому нужна будет эта красивая ленточка главного ордена Франции, кто станет ее хранить? В квартире – книги, вещи, фотографии. И мисс Одиночество. Всё приходит – и уходит: женщины, слава, деньги.
Второго декабря 1980 года. Момент истины. Записка для потомства – так положено: “В моей смерти прошу никого не винить”. Впрочем, он найдет другой вариант, не используя такой избитый набор слов, ведь он может выразить ту же мысль куда изящнее. С последним земным делом покончено. Он, наконец, возвращается к себе. И снова бредет по вязкому снегу под Лидой, и воюет с беззастенчивыми соседями по подъезду в Вильно, и смотрит издали на очень похожего на него человека на террасе отеля в Ницце. Он взлетает над холодной равниной, ощущает прикосновение леденящей стали револьверного ствола, видит наполненные гордостью и болью глаза матери. Ее понимающий взгляд. И постепенно отступает, растворяется всё, что казалось смыслом жизни. Остается только этот взгляд. Ибо мать знает то, что не дано знать никому: нажал на курок не Ромен Гари, и не Эмиль Ажар.
Нажал на него Роман Кацев.