ЭШЕЛОНЫ ВОЕННОЙ ПОРЫ

Эшелоны военной поры
пробивались сквозь антимиры –
там, где в спуск превращался подъём,
где завязаны рельсы узлом
и стоят вертикальные шпалы,
где вкуснее пирожного – жмых,
где дороже напитков любых
кипяток на бурлящих вокзалах.

Паровозов прокуренных дым
уносил от огня и беды,
и гудок надрывался тревожно, –
не жалея себя самого,
чтобы нас уберечь от всего,
от чего уберечь невозможно.

За чертой телеграфных столбов
сиротой оставалась любовь,
потеряв безвозвратно любимых.
Под чужими ногами пыля,
сиротой оставалась земля,
сохранив незабывное имя.

Эшелоны военной поры,
непохожи на лайнеры вы, –
где с вещами, значительно позже,
мы летели в Нью-Йорк из Москвы
в ореоле сплошной синевы –
непохожи.
Но все-таки схожи.

                 ТЕТРАДКА

На тетрадке в косую линеечку
я пишу свою жизнь – сразу начисто.
На тетрадке в косую линеечку,
что когда-то не мной была начата.

На бумаге – и штили, и молнии,
и перо птицы счастья подлеченной…
И на каждой страничке заполненной
красной ручкой ошибки отмечены.

Вижу стилем моим возмущение,
жирных “птичек” расставлены надолбы –
где-то сделал не так ударение,
где-то вставил словцо, что не надо бы.

Эх, учитель, учитель безжалостный!
По разбросанным записям шаркая,
не ищи преднамеренных шалостей, –
так писалось, нередко с помарками.

Я и рад бы в анналах истории
послужить образцом каллиграфии, –
чтобы буквочки ровненько строились,
чтобы всем мои строчки потрафили.

Обернулось бы, может, копеечкой…
Только знаю – не стоит мне мучиться:
на тетрадке в косую линеечку
жизнь прямой всё равно не получится.

                   ВРЕМЯ

А Время знает про Эйнштейна? –
Того смешного чудака,
Что утверждал благоговейно
Про относительность портвейна
И абсолютность коньяка?

Того, которого ругали,
А он сказал – и был таков –
Про относительность регалий
И абсолютность дураков?

Сурово Время. Не до шуток.
Оно одно лишь знает – ход.
Ему Эйнштейн ли, или Ньютон –
На них не тратит ни минуты,
Оно своё упрямо гнет.

Не признает звучанья скрипки –
К чему такие голоса,
Когда рассвет бывает зыбким,
А ночь – хоть выколи глаза,

Когда поверхность дня и года
Не деликатна, а груба,
И лучше всех ему подходит
Иерихонская труба.

А Время так прямолинейно,
Что мы не видим в полдень свой:
Оно без всякого Эйнштейна
По кругу ходит, как слепой.

Суёт нам то, во что играли
Назад, наверно, семь веков,
И подставляет те же грабли
Под ноги новых игроков.

Ни с кем не споря и не ссорясь,
Не создавая лишний шум,
Оно готовит новый соус –
Заправить старую лапшу.

Опять блистательны невежды
И ликом власть так хороша! –
Нам навевая, как и прежде,
Что относительны надежды,
А абсолютна лишь лапша.

                 ВЕТЕР
               Норд-ост – бешеный, злой
северо-восточный ветер

Отброшены страх и сутулость,
Под бодро звучащий мотив
Фортуна на миг улыбнулась,
Обителью нас одарив.

Забвенье сулящий диванчик,
Родные картинки над ним…
… А жизнь наша – как одуванчик:
Чуть ветер сильней – мы летим.

Летим, направленья не зная,
Сливаясь похожестью лиц,
Нестройной озябшею стаей
Сквозь рваные раны границ..

За нами – беда и утраты,
Пред нами пылают миры.
Мы будем во всём виноваты
По правилам старой игры.

Не смыть нам нелепых отметин,
От холода режет глаза.
Как ветрено в новом столетье!
Как рвутся из рук паруса!

Опять непогода лютует,
Смешав пьедестал и погост,
И дует,
И дует,
И дует
Над стылой землею норд-ост.

                РЕКВИЕМ
Придворных оркестров музыка,
Камзолы, балы, парики,
Очень модные талии узкие,
Франтоватые старики.

Флиртуют жеманные грации,
Умея краснеть от стыда.
Естественной декорацией –
Альпийских вершин череда.

Повсюду искусные лекари
О снадобьях новых трубят.
… А Моцарт пишет реквием –
Еще не знает, что для себя.

Пером его движет отчаянье,
И ход его мыслей не скор.
Всё глуше аккорды прощания,
Всё громче вселенская скорбь –

Срываются с петель радуги,
Идут острова ко дну,
И молча деревья падают
В неба голубизну.

… Заласкана Вена сонатами,
В ходу отпущенье грехов.
Тихоня он, век восемнадцатый,
На фоне грядущих веков.

Пока не изрыты окопами
Любовь, расставанья, тоска,
И жаркие печи натоплены
Дровами – дровами пока.

Еще не склонилась пред Меккою
Европа в мольбе и пальбе…
А Моцарт пишет реквием –
Времени. Вере. Себе.

                            ДАРЫ
Нам дарована осень и лесов разноцветье,
паутинки тончайшей плывущая нить,
праздник тающих дней, что наряден и светел,
а под небом неброским – страна, где нам жить.

Нам дарованы краски зим, и лета, и вёсен,
хлеб да соль на столе, пониманье друзей.
И спокойная мудрость себя нам подносит –
протяни только руку и ею владей.

Но кружатся над нами сомнения стаей.
Но пьянит и дурманит тщеславья вино.
Мы богатством своим те дары не считаем,
нам всегда не хватает того, что дано.

Что имеем – бросаем. Взяв в союзники Случай,
мы уходим искать – то, что вряд ли найдем.
Всё лишь издали кажется краше и лучше –
полог дней и небес. Слово. Женщина. Дом.

Мы являемся в плен к нашей новой свободе.
Заколочена наглухо в прошлое дверь.
Сколько славных побед к нам под марши приходит!
Сколько сладких побед!
Сколько горьких потерь…

               ТАРАКАНЬИ БЕГА
Тараканьи бега! Тараканьи бега!
Вон как шпарит тот рыжий, в шикарных усах –
Он несется вперед, как боец на врага.
Видно, черного ждет неминуемый крах.

А на лицах вокруг неподдельный азарт,
Даже ветхих старушек не клонит ко сну.
В ожиданье гудит разноликий базар,
И высокие ставки уже на кону.

Где-то истиной ложь отдается в ушах,
Где-то смертная зависть, как лава, кипит.
А здесь черный нежданно ускорил свой шаг,
Сделал резкий рывок, он теперь – фаворит.

От обвального рёва качнулись столбы,
И попрятались птицы по гнездам своим.
Под несмолчный восторг ошалелой толпы
Черный первым приходит! Победа за ним!

Обсуждается долго блестящий забег,
Но уже затихают и шепот, и гам.
Завершается день. Продолжается век.
Тараканьи бега… Тараканьи бега…

* * *
А мы стояли на скрещении дорог,
Бинтами времени, как знаменем обвиты.
И рядом пробивался василёк
Сквозь тьму колосьев, равнодушно сытых.

И мимо нас убогие несли
В гробах живые трупы фолиантов,
И толпы незатейливых сержантов
Нам за бесценок предлагали костыли.

И урки в новомодных пиджаках
Прогнали пред собою строй невинных,
И клоуны с улыбками кретинов
Прошли на полусогнутых руках.

И позади тащился век. Он так продрог,
Он что-то бормотал, хвалясь и каясь.
Он брел, о наши ноги спотыкаясь…
А мы стояли на скрещении дорог.

* * *
Наш путь земной – набор простейших слов,
мы от рожденья в их всесильной власти:
еда, питьё, рассвет, любовь,
надежда, правда, счастье.

В них – смех и страх, и шустрая молва,
движенье тела и движенье мысли,
и никакие новые слова
их не заменят в этом вечном смысле.

Они все вместе – точный знак того,
что нас хранит и в мире отличает.
Лишиться стоит нам хоть одного –
и мир, как спичка, тускло догорает…

                    Ф О Н Т А Н
Ко мне приходит юность из тумана
и в глубь аллей ведет, под шаткий кров,
где круг магический старинного фонтана
бесплатно дарит снимки облаков.

Там замер Купидон на возвышенье,
в свой гибкий лук стрелу-струю продев,
и бронзовые гуси тянут шеи
к прозрачной, холодеющей воде.

В тот год в нетленной верности клялись мы,
как эта осень, пламенем горя,
и девочка с охапкой желтых листьев
мне улыбалась в раме сентября.

Прекрасно дуновенье светлой грусти…
Давно пустует мокрый пьедестал,
куда-то разлетелись гуси,
и ветер листья разметал…

ЭТА СТРАННАЯ СТРАНА
Эта странная страна,
где, хоть спишь ты, хоть разбужен,
кнут в руках свободы нужен,
а свобода – не нужна,

где дома как терема,
где так ценится участье,
где несчастья ждут как счастья
и где горе от ума,

где в объятиях зимы
мы учились согреваться,
где не стоит зарекаться
от тюрьмы и от сумы,

где лукавых сказок рой
все стремились сделать былью,
где мы жили и любили
и не раз ходили в бой,

где судьба нас неспроста
то хранила, то давила,
и где братские могилы –
и с крестом и без креста,

где закон – хамелеон,
и когда бы кто ни правил,
исключения из правил –
основной для всех закон,

где в измученных глазах
нет поэзии без прозы,
где привычны смех сквозь слезы
да надежда в синяках,

где полно равнин и гор,
где быть местным очень лестно
и где многим нету места,
несмотря на тот простор,

та, где дышится с трудом
и с которой все мы в ссоре,
но, на радость иль на горе,
всё же родиной зовем.

* * *
Я стихи писал, не заботясь, –
будут ли повторять их когда-то.
Просто миг озаренья – и оттиск
Без названья, фамилии, даты.

А они ко мне возвращались,
к моим берегам прибивались,
непонятно как и откуда
возникая в синем просторе, –
нераспечатанные сосуды
в необъятном житейском море.

Я вылавливал их нежданно,
пробираясь по отмелям топким,
очищал от наростов странных,
извлекал их тугие пробки.

И начинка сосудов старых
возвращала мне, как подарок,
то накал отгоревших споров,
то безумных поступков ворох,
то интимность негромкого смеха,
то боли забытой эхо…

* * *
Какой отчаянный набат
мне бьет в ушные перепонки!
Я – неумелый акробат –
иду по проволоке тонкой.

Там, за спиной, оборван след.
Держу баланс – не оглянуться.
Тому, что было, только – “нет”,
и не вернуть, и не вернуться.

А риск велик. А шаг нескор.
И бесконечна переправа.
Другого берега костер
укрыт за маревом кровавым…

             ТЕНИ ПРОШЛОГО
В верхушках сосен затерялся ветер,
и небо – как огромная река,
где сквозь узор качающихся веток
беспечно проплывают облака.

Наполнен день особенной истомой.
Пчелы жужжанье. Дятлов перестук.
И кажется привычным и весомым
любой в тебя вливающийся звук.

Цветной осколок памяти вчерашней,
влетевший в наше новое жильё…
Всё то, что разум не считает важным,
тускнеет, уходя в небытиё.

Но звукам тем и краскам нет замены,
нет равных им – жалей иль не жалей…
…Здесь глухо стонут по ночам сирены
плутающих в тумане кораблей.

* * *
Когда мы юны, солнце мая
готово вспыхнуть в нас огнём,
что значит “ждать” – не понимаем
и наслаждением живем.

Приносит лето измененья –
костёр ценней, чем горсть золы.
И подготовка и свершенье
теперь нам поровну милы.

Лишь осень – жизни совершенство
и квинтэссенция всего,
где предвкушение блаженства
сильней блаженства самого.

* * *
Десятый день идут дожди…
Уже затоплена Европа.
Спасенья нет. Сиди и жди
конца всемирного потопа.

Царит над всей землею штиль.
Париж в немыслимой осаде –
вот башни Эйфелевой шпиль
чуть-чуть торчит над водной гладью.

Мадрид в волнах неразличим,
куда-то Вена уплывает,
и даже гордый вечный Рим –
теперь Венеция сплошная…

На этом сумрачном балу
мой дом безмолвен, как пришелец,
лишь по оконному стеклу
несчетных капель тихий шелест.

А я всё жду, что ты придешь,
себе твержу одно и то же:
виной всему, конечно, дождь,
других причин ведь быть не может…

Десятый день идут дожди…

КОСМИЧЕСКИЙ СТРАННИК
В кольце исхоженных дорог,
где ищет выход мысль людская,
кораблик наш так одинок,
так беззащитен, неприкаян.

Его находок яркий свет
в бескрайних далях неприметен,
его маршрута тонкий след
заносит звездной пылью ветер.

Но полон внутренним огнем,
он мчит, запущенный однажды.
Два вечных двигателя в нем –
Любовь и Ненависть. И каждый

как дрожь натянутой струны,
как песнь стрелы в момент полета,
и оба мощностью равны
и не сбавляют оборотов.

То ураганами пыля,
то источая запах сладкий,
летит кораблик наш – Земля,
и станций нет для пересадки,

фатальный круг не разорвать,
и свет – в лицо, а злоба – в спину,
и эмигрантом можно стать,
лишь Землю навсегда покинув.

* * *
Вечер.
Ветер.
Жесткий снег.
В окне – ни просвета.
А тебя всё нет, нет, нет.
Снег. Ночь.
Ветер.

Я помню жестокий совет:
будь сильным и мудрым…
А тебя всё нет. Нет. Нет.
Снег.
Ветер.
Утро.

            КОЛОКОЛА
Где блеск двора и там, где, впрочем,
нет ни двора и ни кола,
и отпевают и пророчат
колокола, колокола.

Язык их страстно беспокоен,
он птицей мечется внутри.
Экстаз гудящих колоколен
хранят глухие звонари.

Нас поглощает ночь немая,
а вслед за ней, заслышав медь,
не помним и не понимаем,
зачем нам гул такой иметь.

И мы уходим и проходим
сквозь войны, страны и века.
Чуть слышно звона половодье
издалека, издалека.

Иных, спокойных звуков россыпь
влечёт всё чаще в суете…
Поток желаний нас выносит
к последней, финишной черте.

Там кто-то тихо путь закончит,
кого-то ждет его змея…
Поет и плачет колокольчик
на хрупкой шее бытия.

         ИНОПЛАНЕТЯНЕ
К нам прилетали инопланетяне.
Не так, чтоб часто –
может, через день.
Он – был седой и с галстуком в кармане,
в поношенной кепчонке набекрень.

Она – в зеленой, давней вязки кофте –
старалась от него не отставать.
Влекло их к нам, –
но не на перековку,
не для того, чтоб новый мир познать.

Летели из галактики соседней –
пятиэтажки, сразу за углом,
и быстро добирались до передней,
гонимые несильным ветерком.

Был стол накрыт.
Сажали их к обеду.
И вслед за хлебом, супом и лапшой
котлеты исчезали, как ракеты, –
со скоростью космической второй.

Мы принимали это без придирки,
мы знали:
в потрясениях лихих
в их корабле – двухкомнатной квартирке –
припасов не осталось никаких –

от той, другой, инопланетной жизни,
где флаги, вера,
совесть, ум и честь.

Россия шла в тот год к капитализму,
а им в пути хотелось очень есть…

    ГЕНЕТИЧЕСКАЯ ПАМЯТЬ
Помнят гены наши израненные
двенадцать колен израилевых,
камни пустынь раскаленные,
беженцев, бредущих колоннами.

Но мы знали страну привольную,
где законами зло ограничено, –
удивительно хлебосольную,
поразительно нелогичную.

Там со смутой душевной нас били
доброхоты, на действия скорые, –
били в Пензе, в Москве, в Сибири –
за несхожесть, за ум, за Историю.

И прощенья потом не просили.
А мы поднимались с иконой Ленина,
чтоб за Родину – за Россию –
себя отдавать до последнего.

И врезались в пламень Хава Нагилы,
в гены сапожные да портняжные,
пирамидки со звездами на могилах
да застолий песни протяжные –

те, что стали родными, нашими…
И спешили с сердцами открытыми
Ароны на свиданья с Наташами,
Малки – в загсы с Никитами.

* * *
Куда зовет тебя рожок,
когда на лодках-партах по два
плывёшь сквозь медленный урок,
забыв заданье сделать в срок?
Рожок зовёт тебя на подвиг, –

такой, чтоб вздрогнула страна,
от восхищенья замирая,
чтоб осознала всё Она –
Она, что в классе холодна,
твоим глазам не отвечая.

Куда зовёт тебя рожок
на бесконечном перегоне,
когда храпят с испугу кони,
не веря в собственный прыжок?

Тебе протянута ладонь,
а ты упрямо рвёшься в пекло,
чтобы, сгорев, восстать из пепла
и снова ринуться в огонь.

…Бежит дорога под уклон.
Последний шрам уже залечен.
И, вроде, подвиг совершен
и даже, кажется, замечен.

Нет ледоходов на реке,
секрет неспешной жизни понят,
и можно мирно стричь купоны
от непокоя вдалеке.

Куда зовет тебя рожок?

          ЖИЗНЬ
Темнота.
Вскрик.
Неразличимые контуры.
Проблески понимания.
Ходьба с поддержкой.
Познание мира.
Обдуманные шаги.
Стремление к вершине.
Стремление к вершине!
Вершина!
Вершина!!!
Вершина!
Стремление к вершине.
Стремление к вершине…
Обдуманные шаги…
Познание мира.
Ходьба с поддержкой.
Проблески понимания.
Неразличимые контуры.
Вскрик.
Темнота.

* * *
В ком раньше жил мой дух без дела?
Наверно, есть важней заботы,
чем разбираться, из кого ты
явился в нынешнее тело –

из рыбы, зверя или птицы –
искать свой след на дне колодца…
Но знать хочу я, в ком придется
мне вскоре снова воплотиться.

Сулили знаки Зодиака
мне постоянство. Без печалей.
И, как всегда, не угадали –
я и отшельник, и гуляка.

Бываю гибким – и ревнивым,
Порою правым – и неправым,
Не знаю – злаки или травы
Взойдут, когда тружусь на ниве.

Мой замок – город, лес и поле,
костер – закат, а ночь – кострище.
Мне, как орлу, противна пища
со стойким запахом неволи.

Я сам себе палач и лекарь,
и, погадав на звездном блюде,
мне в наказанье рок присудит
опять родиться человеком.

И, значит, снова мне скитаться,
нести в себе зерно Вселенной,
и уходить в скорлупке тленной
и новой мыслью возвращаться…

* * *
Мы пройти могли бы мимо,
мы ведь разные совсем.
Мы с тобою – плюс и минус
в самой сложной из систем.

Где-то снег упрямо сеет,
где-то солнце в феврале.
Мы с тобою – юг и север
на загадочной Земле.

Так случилось, так уж вышло,
ты – огонь, а уголь – я.
Мы с тобой – расчёт и вспышка
в круговерти бытия.

Вот магнит – хоть гнёшь, хоть режешь,
хоть отламываешь край, –
в нём два полюса, как прежде,
как его ни истязай.

Остается он упругим,
свой характер не губя…
Нету севера без юга,
и меня нет без тебя.

              МОЙ ГОРОД
Горячий полдень над заливом
дрожит обманчивым верлибром,
и чередой условных знаков
глядят дома со строчек улиц,
спешащих вдаль. А шумный улей
давно раскованных туристов
по их фасадам жадно рыщет
глазами камер.
Серый камень
у входа в парк прилег и замер
большой нахохлившейся птицей,
и пахнет морем, небом, пиццей.
С мостков корзиной ловят крабов.
Тележки, груженые скарбом,
стоят толпой у Сити-Холла.
Но вот дохнул внезапный холод,
и по ступеням сотен лестниц
в накидке призрачно-белесой
ползет туман.
Он океан
от нас в мешок холщовый прячет,
туда же вкинув солнца мячик.
И гаснет в окнах отблеск медный,
и фары шарят в мраке бледном,
в нем на мгновенья высекая
реклам, витрин, трамваев искры.
Но лишь сильней волна людская,
и сумрак молча отступает
и снова солнцу открывает
ковчег в заливе – Сан-Франциско.

           СЕРЕБРЯНЫЙ ЮНОША
Где Юнион-сквер взметнул четыре пальмы
над мостовой,
сидит на камне неподвижно парень,
как неживой.

Лица серебряная маска
во власти дум,
блестит серебряною краской
его костюм.

Я на него, как все глазею,
забыв про стыд,
какое надо выпить зелье,
чтоб так застыть?

Чтоб так сидеть под небом птичьим,
не быть собой,
молчать, когда зовут и тычут
в тебя рукой.

Какое молвить заклинанье,
чтоб не дрожать,
зажать в кулак свои желанья
и там держать?

…Стоят и смотрят люди долго
на “монумент”.
В коробку кто-то бросит доллар,
а кто-то – цент.

Мы все, чтоб жить, меняем платье –
и на года.
И нам за это тоже платят.
Иногда.

                  НОЧЬ
Когда в лохани океана
закат свой алый плащ полощет,
деревья медленно смыкают
стволов нестройные ряды.
В остроконечных шапках серых
дома бредут толпой на площадь,
чтоб при свечах столбов фонарных
о временах судить-рядить.

Съедает черное пространство
высокомерье тонких башен
и остужает наши души,
подобно черному костру.
А в тишине забытых мыслей,
что нам оставил день вчерашний,
залив на арфе Голден-Гейта
перебирает струны струй.

Витая меж двумя мирами,
пока в один из них не впал ты,
клочок плывущего сознанья
неслышным звукам удели, –
и ты поймешь, как, ударяясь
о шкуру влажную асфальта,
минуты длинные стекают
с часов, придуманных Дали.

* * *
Бывают люди, встречи, даты,
чей свет настолько в нас проник,
что верим искренне и свято –
незабываем этот миг.

…Над нами клином журавлиным
летят осипшие года.
На домино меняем Грина.
Все мельче выемка следа.

Еще сквозь быт настырно вязкий
влачим далеких связей хвост,
а между тем иные краски
наносит жизнь на старый холст.

Еще хранят объятья руки
и повторяет миф молва,
а между тем всё те же звуки
в другие сложатся слова.

Уйдет почтенье к прежнем меркам,
смешав ряды трибун и плах.
Мы не заметим, как померкнут
их отраженья в зеркалах.

И вспомнить силимся напрасно
глаза, места, событья, год…
На нивах памяти прекрасно
трава забвения растет.

МУЗЫКАЛЬНОЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ
Веселая гармошка
в душе моей звучала,
ладами рассыпая
по всем дорогам смех,
счастливые денечки
мне щедро обещала
да пригоршню бездумных
заманчивых утех.

А тонкий голос скрипки,
с гармошкой так не схожий,
к блаженству неземному
высоким стилем звал.
И магии поддавшись,
призывом растревожен,
я в пыльной шахте будней
следы его искал.

Бывало, на привале
мотив, летящий в стужу,
негромкая гитара
задумчиво вела.
И мне тогда казалось –
не смять мужскую дружбу
ни воркованьем власти,
ни добрым жестом зла.

Потом, гася невзгоды
мелодией бравурной,
подняв пиратский парус,
в игру вступал рояль.
Он говорил: всё будет
возвышенно и бурно –
сквозь тернии – к победам!
И к свету – сквозь печаль!

Вот так они сменялись,
друг с другом честно ладя, –
рояль, гармошка, скрипка,
всегда суля мажор.
И где-то там, за кадром,
на партитуру глядя,
так часто ошибался
безвестный дирижер…

* * *
               “Остановись, мгновенье, ты прекрасно!”
                                             Сомнительная истина
Струится, всегда в непокое, вода.
Из ветра рождается песня.
И каждому свет посылает звезда.
И птицы парят в поднебесье.

Но скрытый источник движенья – не тронь,
Не рвись заморозить мгновенье.
Застывшее пламя – уже не огонь.
Застывшие души – каменья.

Он катится, вечных желаний клубок, –
чтоб плакать, смеяться, чтоб выжить,
пока не нажмет беспощадно курок
неподвижность.

                   ОДИНОЧЕСТВО
Одиночества нет на нескучной Земле,
Жить нормально здесь значит – сражаться:
То гурьбой нападать на погрязших во зле,
То всем скопом от них защищаться.

Одиночества нет в суете городов,
Средь кварталов и тесных, и гулких,
Где несметные полчища скачущих слов
Нас находят в любых закоулках.

Одиночества нет в узких сотах квартир,
В их покое, обманчиво сонном, –
Там экраны влекут в заполошенный мир
Под назойливый треск телефонов.

Одиночество есть в лабиринтах души,
Где томятся в бессрочной неволе,
В недоступной чужому безмолвной глуши
Дни разлук, безнадежности, боли…

* * *
Занавешено окно
синей грустью расставанья.
Нашей близости вино –
как последнее желанье,

как внезапный стук в ночи,
разогнавший полудрему,
перед тем, как прозвучит
приговор аэродрома

и бесстрастный конвоир
в посиневшей форме летной
препроводит в чуждый мир.
Навсегда. Бесповоротно.

Суждено там отбывать
срок, пожизненно мне данный,
молча в прошлом утопать
за решеткой океана,

где без глаз твоих темно, –
только свет воспоминанья…
Занавешено окно
синей грустью расставанья.

* * *
Не страх – уйти из дома,
сменив жену иль мужа, –
как на ночь оставляют
машину в гараже,
и мыслью упиваться,
что твой уход заслужен,
и быть почти счастливым
в новейшем шалаше.

Не страх – уйти с работы,
сменив фрак на “баранку”,
“баранку” – на компьютер,
компьютер – на метлу.
И, не спеша привыкнув
к совсем иному рангу,
к совсем иным проблемам,
сидеть в своем углу.

Не страх – уйти от страха,
сменив расцветку флага,
и крыть страну родную –
мол, с ней не по пути,
хвалить чужие нравы,
считать свободу благом…
Но даже пол сменивши,
в другого – не уйти.

* * *
… а бытия узор –
невнятен,
его вразброс наносят дни.
Хоть внешне выглядят, как братья,
по духу – разные они.

Бредут неспешным караваном.
А то галопом скачут вдруг.
Был день вчерашний –
гость незванный;
тот, что сегодня, –
лучший друг.

Как часто хищный коршун кружит,
чтоб сесть наутро на пути,
но если день тебе не нужен,
его, попробуй, пропусти!

Когда ж минувший день эпоха
возьмет,
чтоб в памяти хранить,
то в нём ни черточки,
ни вздоха
не отменить,
не заменить.

И не вернуться –
для реванша,
и не просить,
чтоб в прошлом том
какой-то факт случился раньше,
а давний – вслед за ним,
потом.

И ни к чему,
гонясь за нимбом,
лезть на былые рубежи:
тот день ушел –
каким бы ни был.
Ты счастлив тем уже – что жил.

* * *
У Пророка Ильи
Инструменты свои,
У Нептуна – свои механизмы.
Стоит смертным попасть
К ним не в гости – в силки,
И справляем печальные тризны.

А научный расчет
Нас к вершинам ведет,
Сладость новых чудес обещая.
Только рушится вдруг
Самый яркий полет,
Хоть рассчитана точно кривая.

Чтоб событий лихих
Бег безумный затих,
Нам дождаться придется едва ли.
Подниматься на пик
Наслаждений земных
Суждено по ступеням печали.

* * *
Когда в безмятежности кроткой
со мной эта штука стряслась, –
я понял: любовь – сковородка,
а я в ней – довольный карась.

Лежу на поверхности гладкой,
судьбу восхваляя свою,
дремлю, философствую сладко,
о будущем песни пою.

Вот слышу родную походку,
протянута к ручке ладонь,
и нежно берет сковородку –
и ставит ее на огонь.

* * *
Еще энергии заряд –
наш талисман – повсюду носим,
а все листки календаря,
как сговорившись, тянут в осень.

Уже иные темы снов,
и не волнуют кровь вокзалы…
…А ты считала, сколько слов
друг другу в жизни мы сказали?

Их записать бы – день за днем,
подряд, страницу за страницей,
какой солидный толстый том
из этих слов бы мог сложиться!

Незавершенный диалог –
открытый текст неброских строчек,
и то, что сказано меж строк,
и недомолвки многоточий.

Забытых радостей печать.
То слово – ласковей, то – строже.
Все это – код. Расшифровать
его лишь мы с тобою можем.

Лишь нам понятен этот слой –
порой цветов, порою – шишек
за столько лет. Никто другой
такого больше не напишет.

Он не бестселлер, наш роман,
примером юным не послужит.
Он просто – наш. Такой нам дан.
И нам с тобой другой не нужен.

              БИОГРАФИЯ
Семнадцать мгновений весны.
Шестнадцать наездов зимы.

Пятнадцать заначек тайком.
Четырнадцать жалоб в местком.

Тринадцать служебных забот.
Двенадцать семейных невзгод.

Одиннадцать раз – на пикник.
И десять прочитанных книг.

И девять начальственных лиц.
И восемь различных больниц.

Семь – в памяти – бурных ночей.
Шесть смелых застольных речей.

Пять грамот – великих наград.
Четыре ремонта подряд.

Три друга – играть в домино.
Два выхода в месяц в кино.

Один – стать богатым – упущенный шанс –
Всей жизни итог и баланс.

* * *
Не поминайте имя Бога всуе –
не потому, что нет его иль есть,
а потому что высшие нам судьи –
Любовь и Совесть, Преданность и Честь.

Они придут к последнему порогу,
чтоб в полукруг у изголовья встать,
и будет суд их праведным и строгим, –
когда уж ни прибавить, ни отнять,

когда остался только поздний вечер
и тени мрачно пляшут по углам,
когда уже расплачиваться нечем
по давним неоплаченным счетам.

* * *
Как такое могло случиться?
Гнев созвездий попробуй измерь…
Осень бьётся раненой птицей
в нашу плотно закрытую дверь.

Был восторг сотворения мира –
где уютно, надёжно, тепло…
Усыпана нынче квартира
недоверия битым стеклом.

Его хруст так навязчив, будто
хочет жизнь превратить в бедлам.
Сторонимся друг друга утром,
как чужие – по вечерам.

На взводе пружина тугая,
чтоб каждый шаг – вопреки.
Золотой, что ночь предлагает,
обращаем назло в медяки.

Всё ушло – ни улыбки, ни грусти,
лишь – поймать, возразить, уязвить.
…Может, всё-таки птицу впустим,
постараемся излечить?

Ведь погибнет она снаружи.
Не впервой нам такие дела –
отогреем от долгой стужи,
чтоб крылья расправить смогла.

Может, выходим бедную вместе?
Глянь получше – увидишь сама:
чуть не рядом, завесив месяц,
машет пологом белым зима.

            ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ
Обыденно, совсем не для красы,
с надеждой привести меня к удаче,
запущены песочные часы,
мне впереди границу обозначив.

Нехитрое устройство. Действо в нём
от глаза не укрыто – честно, голо;
бесстрастное в могуществе своем,
поток секунд держащее за горло.

Здесь сразу видно то, что быть могло,
и в каждый миг – что есть на самом деле.
… На старте время медленно текло,
переливаясь книзу еле-еле.

Казалось, финишная точка далека,
разгон велик – смогу свершить такое!
Но вот в отсеках поровну песка –
и время вдруг помчалось, как шальное.

Я не готов. Мне темп не сохранить.
Мой труд – клубок раздумий и сомнений.
Остановиться бы, чтоб не порвалась нить,
да жаль – часы не знают исключений.

Последняя песчинка, кончив путь,
стремительно упала – и пропала.
И, значит, надо всё перевернуть.
Ну что ж… Попробуем сначала.

        ВОСПОМИНАНИЕ
На белой скатерти экрана
идет трофейное кино.
Там любят истово и рьяно,
а нам, мальчишкам, всё смешно.

Смешно, как вычурный наследник
губами делает “сю-сю”,
и мы свистим в рядах последних
и улюлюкаем вовсю.

Носы на холоде синели
от долгих битв на мостовой.
Мы гордо меряли шинели,
что пахли гарью и тоской.

Там, где назло всем расставаньям
пришел с войны домой отец,
с рассветом матери вставали
под колокольный звон сердец.

Мы с детства знали тайны спален,
но не из книг Гертруды Стайн,
а просто – там, где подрастали,
ни спален не было, ни тайн.

Лишь оставались без ответа
молитвы девочек седых,
кого сразили рикошетом
осколки взрывов фронтовых.

Их обделенные любовью
глаза, что высушила смерть,
тогда такой светились болью,
что больно было в них смотреть.

А тут – кино… Сюжет хоть глупый,
но где-то за душу берет.
И бродит за стенами клуба
голодный сорок пятый год.

* * *
Ах, эта сладкая пора,
где мы не ведали печали!
“Кричали женщины “Ура!”
и в воздух чепчики бросали”.

Где та девчоночка с косой
и та, с раскосыми глазами?
Старуха вредная с косой
уже хлопочет за дверями.

Противен мне ее оскал,
и вы, друзья, не говорите,
что я давным-давно сбежал
и что пуста моя обитель.

Сбежал туда, где власть минут
желаньям сильным уступает,
и где меня, как прежде, ждут
и в воздух чепчики бросают.

              ТЕБЕРДА
                           Детям Кавказа
Гитара в походном чехле.
Реки ледяная вода.
Ты светишь сквозь сполохи лет,
как юность моя, Теберда.

Шли вверх мы по скользкой тропе,
не ради наград или благ,
поклажу несли на себе,
и в тонну казался рюкзак.

Но всё же нам раз повезло –
уж так был устроен маршрут –
нас встретил уютным теплом
бревенчатый домик-приют.

Потом, покидая наш кров, –
немного обычных хлопот:
оставить и спичек и дров
для тех, кто за нами идет.

Я брать перевалы привык,
хрустел под ботинками снег.
И, белый накинув башлык,
сурово глядел Алибек.

Снимала усталости груз
привала ночная пора,
и песен прекрасная грусть
сближала нас всех у костра.

Веселый и людный Домбай.
Кавказских вершин чехарда.
Палатки брезентовый рай…
Ты так далеко, Теберда.

Остыла картошка в золе.
Печальны глаза у детей.
Гитары в походном чехле
нет больше в квартире моей.
——————————————————-
                                     Теберда – город и река на
                                      Северном Кавказе
                                      Алибек – ледник и перевал
                                      недалеко от ДомбайскойПоляны
                                      Домбай – один из основных
                                      альпинистских центров
                                      вблизи Эльбруса А рядом – Грузия, Кабардино-
                                      Балкария, Северная Осетия…
* * *
                         Мы все прекрасны несказанно,
                         Пока на нас глядит поэт.
                                                   Белла Ахмадулина

Вся жизнь – большое общежитье,
где гул молвы стоит в ушах, –
она пристрастно, из укрытий,
оговорит ваш каждый шаг.

Обидным, скорым и неверным
бывает часто этот суд:
за вознесение – низвергнут,
за прегрешенья – вознесут.

А мы молве не поддаемся,
хотя глотаем едкий дым.
Но – чуть неискренней смеемся,
чуть осторожней говорим,

идем на риск заметно реже,
лелеем проседь у виска…
Убеждены: в душе – мы те же,
лишь маневрируем слегка –

невинно брошенное слово,
к тому ж уступка так мала…
Но час придет – наш образ новый
раскроют честно зеркала.

В них отразится след той дани,
что нас вела на поводу,
пустопорожность оправданий:
“Нельзя иначе на виду”.

И не дождавшись, чтоб умолкла
молва, что шествует, трубя,
от вездесущих кривотолков
к себе уходим и в себя.

Отбросив груз самообмана,
снимаем образ, как пальто…
Мы все прекрасны несказанно,
пока не видит нас никто.

* * *
Как трудно душу сохранить, –
не запирая
в сейф невозмутимости,
не наряжая
в яркий балахон,
не превращая
чуть не в дом терпимости,
где за пятерку каждый поощрен.

Как трудно совесть сохранить, –
не нанимая
в слуги всем желаниям,
не побуждая
скорый суд вершить,
не укрывая
пледом оправдания,
чтобы ее, больную, излечить.

Как трудно разум сохранить, –
не оставляя
в состоянье завязи,
не оснащая
палкой и кнутом,
не отдавая на съеденье зависти –
она съедает разум целиком.

Себя – супермашину –
нелегко налаживать,
она столь склонна к сбоям,
доводы круша.
Ристалище страстей,
где мы сгораем заживо,
так и зовется –
разум, совесть и душа.

            СОНАТА
В малиновой рубахе
уходит зыбкий вечер,
в малиновой рубахе
на лет минувших вече,
в малиновой рубахе, –
а, значит, завтра ветер –
назло и поперек.
А ты приходишь следом –
и гаснут все экраны,
а ты приходишь следом
в цветастом сарафане,
а ты приходишь следом
порывом урагана,
которым правит бог.

И разметались фразы
в бессвязность слов летящих,
и разметались стены
пожаром губ летящих,
и разметались волны
волос твоих, летящих
сквозь звездный хоровод.
Аккорды тьмы и света
звучат неотличимо,
обрывками мгновений
промчится вечность мимо,
и медленно из бездны
вернет нас в лоно мира
малиновый восход.

* * *
Ночь и утро. День и вечер.
Лето. Осень. Новый Год.
Провожания и встречи.
Всё приходит в свой черед.

Тот возник, судьбой отмечен,
этот – был, но вдруг пропал.
Провожания и встречи.
Всё нежданно, как обвал.

Далеко ли, недалече,
вниз – путь прост и не заверчен,
вверх – крутые этажи.
Свет “юпитеров” и свечи.
Провожания и встречи.
Бег в спирали – эта жизнь.

Хай! Бонжур! Ариведерче!
До свиданья и прощай!
Провожания и встречи…
Если хочешь – уезжай.

Говорят, разлука лечит
лучше снадобий и слов.
Провожания и встречи.
Приключений тайный зов.

Самолет растает точкой,
поезд в ночь уйдет мигать.
Как легко махать платочком!
Если есть кого встречать…

ПОЛИНЕЗИЙСКОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ
“Полинезийское ожерелье” – группа
тихоокеанских островов, от Гавайев
до Новой Зеландии
* * *
Праздник тел, обнаженных и смуглых.
Жизнь размерена, без суеты.
Мир, навек ограниченный кругом
Уходящей до неба воды.

От безделия здесь не жирели,
Тут на всё был готовый ответ.
Полинезийское ожерелье –
Человечества ранний свет.

* * *
Может статься так однажды:
мысль блестящая придет,
а ваш друг, иль кто-то важный
посмеется, не поймет.

Вы обиду не таите.
Всё забросьте.
А взамен
уезжайте на Таити,
как когда-то Поль Гоген.

Рыбаком свободным станьте,
заучив десяток слов.
Заведите таитянку –
на уху пускать улов.

Ей рассказывайте сказки
про отсутствие подруг,
и в набедренной повязке
выходите в общий круг, –

чтоб на вас имели виды…
Через месяц иль другой
все смертельные обиды
снимет напрочь, как рукой.

* * *
Проникая в чьи-то тайны,
их поспешно не суди.
На Самоа – пуритане,
жен – не больше десяти.

Здесь не крутят секс украдкой,
всё открыто для своих.
И о том, чтоб – сверх десятка,
даже в мыслях нет у них.

Хоть не писан на бумаге, –
строг обычай, строг закон.
И обходятся бедняги
иногда восьмеркой жен.

* * *
Сегодня можно смело,
без опаски,
попасть туда, где прежде не бывал,
и заглянуть с утра на остров Пасхи,
который подарил нам Хейердал.

В провал далеких лет спокойно канув,
жуя с собой захваченную снедь,
на местных великанов-истуканов
с восторгом – или скукой – поглазеть.

Но стоит их узреть не на экране,
а в полный рост,
в естественной красе,
и ясно станет вмиг:
островитяне –
такие же земляне, как и все.

… От радостей больших,
и от печалей,
и чтоб сберечь нажитое добро,
мы идолов различных создавали –
уж так у нас устроено нутро.

Их окружали дрожью поклоненья,
и награждали кличкой “дорогой”,
их сами волокли на возвышенье,
повязанные общей бечевой, –

таких же,
явно каменных по сути,
таких же неотесанных,
как там –
на маленьком клочке зеленой суши,
где временами тихий океан.

И потому не сокрушайтесь остро,
коль не пришлось побыть в той стороне.
Увидеть можно тот же самый остров
в отдельно взятой собственной стране.

* * *
Ноги гостят в океане,
под пальмой в тени – голова.
Вы дремлете, а под вами –
Гавайские острова.

Хотите –
и дальше спите,
Аляску увидев во сне.
Хотите –
загар ловите,
довольные им вполне.

Добудьте новую славу, –
будь вы жизнелюб иль аскет –
и научитесь плавать
не на лайнере –
на доске:

коснитесь стихии вселенской
хотя б на короткий срок –
красивая аборигенка
готова вам дать урок.

Глядите –
она, как мячик,
качается на волнах,
в купальнике от Версаче
и с ярким цветком в волосах.

Потом, когда день остынет,
присядьте вдвоем у окна,
чтоб съесть запеченного в глине
на ваших глазах кабана.

И сок заказав пожиже,
узнайте из первых рук,
что здесь наслаждался жизнью
до вас – капитан Кук.
——————————————
                                 На Кауаи – одном из островов
Гавайского архипелага – в 1780
году туземцы съели капитана
Джеймса Кука. Ныне там же
съеденному поставлен памятник

             СВЕТ РАМПЫ
Первый акт.
Незнакомые лица.
Сзади двое в плащах семенят.
И партнерша из дальней кулисы
как всегда, ободряет меня.

Говорят, не совсем я бездарен,
для рисковых свершений не стар.
Но как страшно жесток и коварен
неожиданный в спину удар!

Свой прожектор навел осветитель
на героя,
упавшего в грязь.
И хохочет доверчивый зритель –
тот, что в ложе сидит, развалясь.

Нет итога обидней и горше,
чем забытым лежать на тропе.
Но ко мне наклонилась партнерша –
и я снова уверен в себе.

Снова мчусь ошалело к успеху
под надзором холодных лучей,
и погоне моей не помеха
лесть и зависть вчерашних друзей.

Он так близок, тот миг вожделенный,
где дурманят букеты цветов…
Но выходит партнерша на сцену
и спускает меня с облаков.

А прожектор в неистовстве бьется,
освещая мне путь –
и слепя…
Эту пьесу,
что жизнью зовется,
я не смог бы сыграть без тебя.

   ПРЕДСКАЗАНИЕ
Гадала мне цыганка,
что буду я богатым:
машины, слуги, перстни,
большой красивый дом.
А я в ответ смеялся:
бывают беды хуже,
богатым – не горбатым,
пройдет, переживем.

Гадала мне другая,
что буду жить в почете
и черпать брагу славы
не ложкой, а ковшом.
А я в ответ смеялся –
подумаешь, угроза:
в почете – не в заботе,
почет – переживем.

А третья нагадала,
что молодость вернется,
я снова стану юным,
не буду стариком.
А я в ответ смеялся:
нисколько мне не страшно,
быть юным – не чугунным,
мы всё переживем.

Не принесли мне годы
обещанных сокровищ,
дразня и отдаляясь,
шла мимо колея.
Но ждет меня мальчишка
с моим упрямым взглядом –
а, значит, возвратилась
ты, молодость моя.

* * *
Еще чуть что – свиданья просит
старушка-совесть – давний страж,
но как усердно пишет осень
свой незатейливый пейзаж!

Перекрывает густо охрой
всё, что сияло и цвело,
и красит в цвет уныло-мокрый
дорогу в дальнее село,

куда без нашего желанья
ведут усталые года,
где на окраине сознанья
горит последняя звезда.

Там всмятку карта полушарий,
там солнце, сплющенное в грош,
и сколько в будущем ни шаришь,
того, что было, не найдешь.

             ДОРОГИ
Переплетение дорог,
что нас когда-то распаляли,
как вскользь зазубренный урок,
безмолвно тает в темных далях.

Одни я сам в поту торил –
и пробивался понемногу,
другие – просто повторил,
за что судить не стоит строго.

То шел пешком, то кто-то вез –
в изрядной тряске и не очень.
Что было значимо до слёз,
сегодня стынет у обочин.

Под беспощадным лунным светом
лежат телеги и кареты,
и зарастает колея.
Уходят все дороги в Лету
и остается только эта –
та, на которой ты и я.

         БРУТТО И НЕТТО
Был футболистом Игорь Нетто –
не помню, русым иль брюнетом –
он слыл отличнейшим атлетом
и очень дельным мужиком:
на поле был всегда на месте,
имел понятие о чести,
не увлекался мелкой местью, –
но я, вообще-то, не о том.

А вот совсем другая теза:
еще задолго до прогресса
жил император Юлий Цезарь,
увенчан славой и венком.
И хоть считался он хорошим,
но был друзьями укокошен,
“И ты, Брут!” – вскрикнул, огорошен,
но я опять же о другом.

А я о том, что в мире этом
всегда рождаемся мы нетто –
без мнений, званий и портретов,
а просто нетто – чистый вес.
Но годы всё меняют круто,
вес добавляя почему-то,
и вдруг становишься ты брутто,
как будто в сто одежек влез.

Они сидят на ком-то ловко,
на ком-то морщат, как обновка,
но чем обильней упаковка,
тем хуже видно, что внутри.
Бывает, можно век стараться,
стремясь до сущности добраться,
и не удастся это, братцы, –
бывает, что ни говори.

Лишь Время с сутью разберется.
иссякнет ключ на дне колодца,
всё на круги свои вернется,
и каждый снова будет чист,
уйдя в те дальние пенаты,
куда нам всем идти когда-то,
где будет Нетто – император,
а Брут – бездарный футболист.

* * *
Любимой быть трудней, чем нелюбимой –
уметь, не уступая, уступать;
среди соблазнов, зримых и незримых,
ни верности, ни веры не терять;

в пучину обязательной рутины
нередко погружаясь с головой,
остаться неповерженной богиней –
по-прежнему, божественно земной;

не потакать годам, снующим мимо;
не дать обидам сжечь себя дотла…
Любимой быть трудней, чем нелюбимой.
Не знаю до сих пор, как ты – смогла.

          ОШИБКИ
Мы становимся старше –
всё с годами стареет –
мы становимся зорче
и – бывает – мудрее.

Осмотрительней поступь.
Огибаем все лужи.
Основательней взгляды.
Рассуждения глубже.

Мягкий климат находим,
где бы лучше нам пелось.
Неизбежно, как вечер,
подступает к нам зрелость.

С пониманием явным
не влачим больше гири
заблуждений недавних,
Но… находим другие.

Где-то звякнуло что-то,
промелькнуло, как птица, –
мы уже загорелись,
нам уже не сидится.

Позабыв осторожность
и сомнений не зная,
мы несемся вдогонку –
и впросак попадаем.

А наш ум безупречный,
сколь бы ни был он гибок,
не убьет эту тягу
к совершенью ошибок.

Может, в том смысл жизни,
чтоб, сгорев, возрождаться,
делать шаг к совершенству –
и опять ошибаться…

                   УЛИЦА
Светит солнышко в небе весеннее,
разлетаются брызги лучей,
я в прекрасном бегу настроении –
я кораблик пускаю в ручей!

Капитан в своей рубке волнуется –
как пройдет его первый поход?
Ах, какая ты длинная, улица!
Ах, как долго кораблик плывёт!

Здесь асфальта лишь узкие полосы
и колдобины сразу за ним,
но спешил я пройти тебя полностью,
непонятным азартом гоним.

Вот домишки угрюмо сутулятся,
вот усадьбы богатой размах…
На тебе оставался я, улица,
даже в самых далеких краях.

Всё искал сокровенное, главное
по углам этой круглой Земли.
Но давно пришвартованы в гавани
тех мятущихся лет корабли.

Опускаются сумерки ранние
на остывшие крыши домов.
Я сегодня уже на окраине,
возле жёлтых осенних садов.

Что свершилось, ещё раз не сбудется,
те же маски – другой карнавал.
Ах, какая короткая улица!
Если б раньше об этом я знал…

И ПЕСНЯ, И СТИХ…

За песнею – песня, стихи – за стихами
слетают с дисплеев, лишь их позови –
о том, что нередко случается с нами,
о самом заветном – то бишь, о любви.

Из них узнаю, как процесс происходит,
как надо любить – кавалеров иль дам.
Вот женщина пишет: “… а он не приходит,
и сплю я не с теми, и сплю я не там”.

И те же сюжеты, при той же погоде,
звучат на другой, но знакомой волне.
И пишет мужчина: “… она не приходит.
А если приходит – увы, не ко мне”.

Поник я – со мною иначе всё было.
Исходные те же: и ночь, и кровать.
Я звал ее, помню, –
она приходила,
чего уж теперь от народа скрывать.

Такая промашка, такая досада,
вовек не удастся мне смыть мой позор:
ведь спал я, ребята, всегда с той, что надо,
и – стыдно признаться – с ней сплю до сих пор.

Мы, милая, вместе с тобой оплошали,
грешили доверьем в святой простоте –
наверное, мало мы книг прочитали,
смотрели, наверное, фильмы не те,

ценить не спешили любви варианты,
что нес нам прогресс на крутом вираже…
Мы в области этой с тобой дилетанты.
Давно дилетанты.
Полвека уже.

ТАМ, ГДЕ ЗЕМЛЯ КОНЧАЕТСЯ…

Где Земля насовсем вдруг кончается,
океан, словно люлька, качается,
ударяя волной в горизонт.
Там кораллы на каменном остове,
и растет на коралловом острове
просто дерево – с виду как зонт.

Но обычным оно только кажется.
Кто под кроной огромной окажется,
позабудет привычный угар.
Будь он самой презреннейшей нации,
не достанет его радиация
и Востока коварный удар.

Там глаза у счастливцев лучистые,
как и мысли и замыслы – чистые,
и, что странно, – у всех так, подряд.
Не дает там никто указания,
не нужны ни слова, ни собрания,
всё, что надо, глаза говорят.

Вот какая бывает идиллия,
хоть зовется тот край Крокодилия,
но как сладко, когда в нем живешь!
На далеком коралловом острове…
Где и мысли и замыслы чистые…
Где Земля на краю обрывается…
Очень жалко, что сказка кончается,
потому что Земля наша – круглая,
где стартуешь, туда и придешь…

* * *

А, в общем, жизнь – простая штука,
и у нее есть свой удел.
Смешенье ссор, обедов, звуков,
дорог, болезней, взлетов, тел.

Пересеченье пляски – с плачем,
судьбы – с обломком кирпича,
где Бог спасителем назначен
для жертвы и для палача.

Привычно нам такое действо,
вещей и мыслей оборот.
Гремит? На лучшее надейся.
Болит? До свадьбы заживет.

И чтоб не стала жизнь вокзалом,
где, не споткнувшись, не ступить,
нам нужно до смешного мало –
Прощать. И верить. И любить.

* * *
Дней уходящих анфилада
Ведет нас в детство. В давний дом…
Под тонкий запах шоколада –
Что был тогда нам незнаком;

Под гул компьютерных баталий –
Что в той, заснеженной дали
Не только нас не занимали –
Присниться даже не могли;

Под звон мобильников – без точек,
Заглавных букв и красных строк,
Где не играет роли почерк
И писем выверенный слог;

Под шорох шин «Тойот» и «Фордов»;
Под ложь поступков и речей;
Контрольных выстрелов аккорды;
Под буйство новых дикарей –

Ведет туда, в тот быт наш скромный,
Где Монте-Кристо, Купер, Грин,
Где честь еще считалась нормой
В кругу мальчишек и мужчин.

СЕГОДНЯ
Стреноженные годы.
Не вырвешься – хоть плачь.
За обруч небосвода
Не унесешься вскачь.

С экспресса не соскочишь,
чтоб поменять пути.
По спинам редких кочек
Болото – не пройти.

Но ты живешь и дышишь,
Пусть север там иль юг,
И ты находишь нишу –
Вселенную свою,

Не зная в том всевластье
Любви и чистоты,
Когда и кем на части
Разорван будешь ты.

Во мраке ночи вскормлен,
Презрев и свет, и тень,
В шахидской униформе
Приходит новый день.

Он знáком смерти метит
Любого, кто – другой.
Бессменный полумесяц,
Как меч – над головой,

Над ужасом прощаний
Без тел и без могил,
Над миром, что бескрайним
Еще недавно был.

И с каждым днем, что прожит,
Сжимается до дыр
Шагреневая кожа –
Всё ýже, ýже мир.

Я И ТЫ
Мгновенье то как наважденье –
Передо мной исчезла ты…
Еще гудело воскресенье,
Качая парки и мосты,

Но сразу в мире всё померкло,
Мгла ослепила этажи,
Покрылся город слоем пепла,
И я в Помпее этой – жил.

Ходил по улицам наощупь,
Не помня, где я, кто такой,
На обезглавленную площадь
Садился птицею ночной,

Ловил губами терпкий ветер
Бежал огню наперерез…
Но справедливость есть на свете –
Ты возвратилась. Мир воскрес.

И в утешенье за промашку
Он подарил нам на двоих
Традиционную упряжку
С охапкой истин прописных.

Ты применяла их лукаво –
Меняли вкус и цвет слова,
И наводились переправы,
Ненаводимые сперва.

В песок времен ушла Помпея,
Затерся давней лавы след.
Я поседел. Живу. Старею.
Ты не сдалась набегам лет.

И та же свежесть ясной рани,
Морозный воздух и крутой,
И та же тройка, те же сани
И колокольчик под дугой.