Проза

ПАРОЛЬ “ПАРИЖ”

1. Вена. Звуки музыки

Я почувствовал, что кто-то, не отрываясь, смотрит мне в спину.

Стоял теплый осенний день. Как всегда в Вене, народ вокруг вел себя безмятежно и раскованно. Я не спеша, прогулочным шагом двигался по Кёрнтнерштрассе, от собора Святого Стефана к Опере. В голове у меня уже второй час подряд звучали неподражаемые такты штраусовского вальса «Голубой Дунай». Траляля – пам-пам, траляля – пам-пам…

И внезапно в меня сзади вонзился жесткий взгляд.

Впервые про свой дар улавливать зрительную энергию я узнал еще в университете. Помню, пристроившись у окна, лихорадочно листал конспект, пытаясь найти вылетевшую из памяти формулу. И совсем некстати что-то заныло под лопаткой. Такое впечатление, что мне дрелью просверливают пиджак. Я оглянулся – и встретился глазами с девчонкой. Никогда прежде не возникала она на моем пути, наверное, училась на другом факультете. Девчонка молчала, но взгляд ее был красноречивей слов.

Что правда, то правда – я и сейчас еще ничего, а тогда – тем более. Высокий, ладно скроен, шапка темных волос. Но – серьезный. Даже слишком. Потом сам себе удивлялся – зачем мне это нужно было. Одним словом, дрель на меня не подействовала, и в то утро, в университетском коридоре, я хладнокровно отвел глаза и вернулся к поиску злополучной формулы.

Но сейчас, на венской улице, ощущение было совершенно иным. Непривычным. Будто мне на спину посадили хомяка, и он мечется туда-сюда – то в голову упрется, то на левом плече замрет. И почему-то было зябко и неуютно от его перемещений. Надо бы оглянуться, да в сплошной массе идущих ничего не разберешь. Я решил для начала передвинуться на правый край тротуара. Там людской поток не был таким густым.

Уже почти достигнув цели, я обратил внимание на узкий проход между зданиями: изгибаясь, он исчезал из виду в глубине дворов. Если бы пришлось от кого-то спасаться, автоматически отметил мой мозг, это очень удобный лабиринт. Пройдя еще несколько метров, я остановился, продолжая чувствовать взгляд, но успел только чуть-чуть повернуть голову. Не знаю, каким чудом я услышал сухой щелчок, но в ту же секунду что-то острое и обжигающее впилось мне в плечо. Падая, я увидел, как серая фигура скользнула в проход и растаяла в нём.

Несколько прохожих, не понимая, в чём дело, кинулись ко мне:
– Что случилось? Вам плохо?
Я поднялся – почти непринужденно, улыбнулся – хорошо, что я не видел свою улыбку со стороны – и произнес:
– Нет-нет, спасибо. Всё о`кей. Я просто споткнулся.
Отряхнув джинсы и стараясь держаться предельно прямо, я добрался до стоянки такси.
– В аэропорт, – коротко бросил я водителю, плюхнувшись на заднее сиденье.

Плечо ныло. Но, кажется, обошлось. Как пишут в криминальной хронике – без фатального исхода. Хроника мне ни к чему, и полиция тоже. Стреляли, конечно, из пистолета с глушителем. И тут же мысленно похвалил себя: «Молодец, Антон! Умница!» Хвалить было за что. Год назад у себя, в Сан-Франциско, после веселого, наполненного страшилками праздника Хэллоуин, шел я мимо магазина, где продаются костюмы для ряженых. И решил заглянуть. А там – ведьмы да вурдалаки, скелеты да вампиры и прочая нечисть. Зато в отделе подороже – принцессы и сказочные герои. И стояла там фигура рыцаря в полном облачении. Потрогал кольчугу – настоящая, металлическая. Я и купил ее, на всякий случай. Привез с собой в Вену. А сегодня на всякий случай одел под легкую куртку. Она-то и спасла меня, затормозив пулю.

Войдя в зал отправления аэропорта, я огляделся. Вроде бы, ничего подозрительного. Выждав пару минут, вышел в другую дверь. Снова взял такси.
– Мне в Зальцбург. Сколько?
Услышав ответ, покачал головой, но выхода у меня не было.
– Гони. Чем быстрее, тем лучше. Отель Бельмондо.

Плечо уже не ныло – оно горело, как будто кто-то разложил на нём костер. Глаза застилала мутная пелена. Я старался любой ценой сохранить сознание и не впасть в забытье. Усилием воли вызвал из памяти мелодию: траляля – пам-пам, траляля – пам-пам… Дунайские волны… Траляля – пам-пам…

В гостиницу я вошел пошатываясь. Подавая мне ключ, портье сжал губы, но ничего не сказал. Очевидно, решил, что гость пьян.

Открыв дверь в номер, я первым делом повесил снаружи табличку: «Не беспокоить». Потом, скинув с себя всё, в ванной, наощупь обработал рану из своей походной аптечки, наклеил пластырь, одел пижаму, а поверх рубашку, чтобы кровь не просочилась на простыню. И лишь голова коснулась подушки, забылся в тревожном полусне-полубреду…

… где я?.. сильно болит плечо… с чего бы это?… ах да я нёс с мужчинами гроб… а он оказался таким тяжелым… потом мы опустили его в яму… я бросил горсть земли… и мой отец ушел навсегда… в небытие… это было неожиданно и страшно… мамин звонок срочно приезжай беда… и папа на столе в клубе… люди плачут что с нами теперь будет… ветер… какой ветер… гнутся деревья… холмик пирамидка со звездой… табличка станислав иванович шевель… поминки… и мы с мамой одни… два дня… две бессонных ночи… мы уже обо всём переговорили… я знаю несчастный случай… люди охотились папа проезжал мимо… шальная пуля… как ноет плечо… отчего оно так… ах да я нес гроб… шальная пуля… а может не шальная… мы сидим в полумраке… мама погасила свет зажгла свечу… на столе фотография… мы втроем он она я мы смеемся… я уже всё знаю… мы обо всём переговорили… я должна тебе сказать одну очень важную вещь… но мама мы уже обо всём… я должна… у нее лицо измученное болью… а глаза… в них что-то странное и пляшет огонек свечи… я не могу смотреть в ее глаза… антон мальчик мой ты обязан знать твой отец был евреем… я не понимаю спрашиваю в каком смысле… в прямом говорит она… но он никогда не говорил… да говорит она… но он же блондин… да говорит она… вылитый белорус… да говорит она… но бабушка с дедушкой белорусы я их не видел они умерли когда я родился… да в шестидесятом но до этого была война… и немцы… и гетто… твоему отцу исполнилось девять… белобрысый мальчишка совсем не похожий на еврея… в феврале 43-го их гнали через лес на станцию… двое из колонны слева от них бросились в сторону… конвойные за ними… и мать толкнула сына вправо в лес беги… он убежал… потом хутор старики он стал станиславом шевелем… белорусом… никто не вернулся мать отец братья сестры… никто… он помнил… твой отец всё помнил… собрал документы… просил передать тебе перед смертью… синяя папка… синяя как небо… ветер… какой сильный ветер… как пляшет пламя свечи… в комнате мертвая тишь и пляшет огонь поминальной свечи… а ты… я замолкаю не могу закончить фразу… я знала… мама отвечает на вопрос который не прозвучал… он сказал мне за месяц до свадьбы… решай сказал он… ну как я могла уйти от него… от него!.. не спасла… ушел сам… голова… как раскалывается голова… что-то ударяет по ней… ритмично… шальная пуля… траляля – пам-пам траляля – пам-пам…

Я открыл глаза. За окном светило солнце. А рядом, на тумбочке, заливался трелями телефон. Прошло несколько секунд, пока до меня дошло, где я и почему. Но мне никто не должен звонить. И, словно, поняв, аппарат замолчал. Сколько времени прошло? Часы на левой руке, лучше ее не трогать. И вообще, надо отлежаться. Я снял гостиницу позавчера, на пять дней. Значит, у меня еще есть двое суток. Или одни? Глаза слипаются. И вдруг – барабанная дробь. Оригинальный способ стучать в дверь. Наверное, уборщики. Не буду открывать. А если откроют сами? Или вломятся силой? Они же не знают, что со мной.

– Кто там? – спрашиваю как можно более сонным голосом.
– Это портье, сэр. С вами всё в порядке? Вы не выходите вторые сутки.
– Всё нормально, не беспокойтесь. Просто хочу отоспаться.
– Вам звонили, сэр. Я дал номер вашей комнаты, но вы не ответили.
– А кто это был? Он представился?
– Ваш друг. Сказал, что позвонит позже.
– Большое спасибо. Я ему сам позвоню.

Шаги удалились.

Да, видно, не удастся отлежаться. Ситуация изменилась. У меня не было друзей, если не считать Витьку. Но он далеко, давно его не видел. Товарищей всегда хватало, и в университете, и на работе. Поболтать, погулять, смотаться куда-нибудь. А вот, чтобы душа в душу, открыто, бескорыстно – нет, такого не случилось. С другой стороны, про то, что я здесь, в Зальцбурге, в гостинице Бельмондо – об этом вообще не знает никто. Значит… значит, меня выследили. Но как? Где я сделал неверный шаг?

И кто тот доброжелатель, который обязательно хочет навсегда лишить меня возможности наслаждаться и страдать в этом мире? Его замысел меня не устраивает, он совершенно не совпадает с моими планами на ближайшие пару десятков лет. Но где я ошибся, где прокололся?

И вдруг меня осенило – он или они поступили очень просто. Прямолинейно, но эффективно. Безусловно, следом за мной по венской улице шел не только снайпер, но и наблюдатель. То, что меня не укокошили на месте, было очевидно. Наверняка, они сразу же организовали слежку в аэропорту. Я не прошел на посадку ни через какие ворота – значит, не улетел, а где-то затаился. И тогда они начали обзванивать по очереди все гостиницы и спрашивать меня. Сперва – в Вене, потом в близлежащих городах. Наконец, добрались до Зальцбурга, и я оказался на крючке. Нежданных визитеров можно ожидать в любую минуту, они ребята шустрые. Надо уходить и немедленно.

Я попытался встать – плечо ныло, но терпимо. Придется обходиться одной правой рукой. Больше всего времени заняла перевязка, вещи сложил быстро. И сел на кровати. Что дальше? Куда? Как выбраться незаметно? А если…

Я набрал номер берлинской туристской фирмы, в которой работал еще три года назад.

– Ирина? Здравствуй, Ирина, это я. Еще узнаешь?.. Виноват, конечно, буду звонить… Да, вроде, всё в норме, только есть одна закавыка. Мне сейчас, вот прямо сейчас и позарез, нужна помощь. Так сложилось, потом объясню. У нас, то есть, у вас всегда были группы в Австрии… Ну вот, на это я и надеялся. Я в Зальцбурге.. Что ты говоришь – прямо сейчас выезжают и именно отсюда?! Ирина, дорогая, позвони им – пусть свернут, вернутся, пусть заберут меня из гостиницы Бельмондо. Буду твоим вечным должником… Ладно… Пока! Целую… Запиши адрес…

Я спустился в холл, сдал ключ, выписался. И сел ждать за маленьким столиком. Автобус пришел через 20 минут. Когда мы приехали в Вену, уже темнело. По моей просьбе, меня довезли до аэропорта. На следующий день я был дома, в Сан-Франциско.

2. Сан-Франциско. Крестики и нолики

Сегодня пятница, еще два дня до выхода на работу. Плечо заживет, а вот один и тот же вопрос жжет хуже, чем рана: кто? Кому я стал поперек дороги? Если не найду ответа, тогда непонятно, что ждет меня в будущем. На первый взгляд, вроде, обходился без врагов, жил себе тихо, в меру конфликтовал. Но это мне так кажется, а о чём могут думать другие, знают только они сами. Видно, придется вспоминать прошлое и вникать в детали. Просчитать каждого, кто мог бы что-то иметь против меня.

На чистом листе бумаги я начертил с десяток квадратов. С кого начнем? Ну, конечно, с Можейко! Я взял ручку и аккуратно вывел в первом квадрате: «Полковник Можейко». И мысленно вернулся в те годы…

Пожалуй, без музыкально-драматического сопровождения этот период моей жизни не опишешь. Сначала, как положено, увертюра. Ее можно прокрутить быстро, синкопами. Школа в большом селе. Валял дурака – читал книжки про путешественников да приключения. Отметки – блеск, по всем предметам. Пока молодой учитель химии не влепил мне, сыну председателя колхоза, двойку за четверть. Скандал неописуемый – директор школы бушевал, готов был убить несообразительного учителя. Я из принципа взялся за ум и вытянул химию, а заодно и всё остальное. Кончил 10 классов, сказал искреннее спасибо педагогу, нарушившему мою дремоту, и поступил на химфак. Одновременно готовился в аспирантуру и усиленно учил английский.

Тут в оркестре некоторая заминка, и вместо фанфар – протяжный, навязчивый звук трубы. Только получил диплом – и вдруг, как снег на голову: вызвали в военкомат, дали погоны лейтенанта и отправили в особую химическую часть. Полчаса езды от Минска, лес, три корпуса, колючая проволока, охрана и – «слушаюсь, товарищ майор!». Майор был как раз неплохим парнем. Да и командир части, подполковник, тоже. Собственно, мы работали в большой лаборатории. Получали часть химикатов из ГДР, остальные – с Урала и синтезировали препарат, который у нас назывался ССД – стимулятор сердечной деятельности.

Служить было легко, атмосфера свободная. Меня послали в ГДР на шесть месяцев на стажировку. Удивился их порядку и организованности, к такому не привык. Зато выучил немецкий. И всё было хорошо, пока нашего командира не забрали на повышение, а вместо него прислали полковника Можейко. Говорили, что он метил в генералы, а его бросили на небольшую часть. Поэтому зла в нём было сверх меры, и на кого же его расходовать, если не на нас?

Начались проверки, придирки, разносы и тотальное изучение уставов и наставлений. А поскольку я нередко возражал против того, что считал бессмысленным, то и стал у полковника штатным козлом отпущения. Незаметно подкрался 1991 год, всё полетело кувырком. Нашу лабораторию частично расформировали, частично перевели на Урал. В корпусах царила неразбериха, и под шумок кое-кто обзавелся образцами нашей продукции. Я тоже решил не отставать и прихватил оба вида ССД – для внутреннего употребления и для наружного.

Перед тем, как разбежаться, скорее всего, навсегда, офицеры собрались на прощальную вечеринку. Я и представить себе не мог, что на этом, таком безобидном, накатанном мероприятии меня будут ждать два сюрприза.

Не успели мы еще сесть за стол, как мой товарищ, тоже университетский, отозвал меня в сторонку:
– Знаешь, над чем мы с тобой химичили?
– Ты что-то раскопал?
– Я случайно нашел вкладыш к ССД, который нам никогда не показывали. Посмотри.
Он протянул мне бумажку с мелким убористым текстом. Я пробежал ее глазами:
– Ну и что? Обыкновенная сопроводиловка.
– А это? – он ткнул пальцем в самый низ листка.
Я прочел еще раз, но опять не нашел ничего интересного:
– Стандартное предупреждение о побочных явлениях.
– Если бы! Вдумайся: «Повышенная доза препарата резко усиливает ритм сердечной деятельности и способна в течение часа привести к летальному исходу». Это ведь инструкция – как быстро и незаметно отправить человека на тот свет! Недаром на вкладыше стоит гриф: «Совершенно секретно».

До меня дошло. А ведь он прав. От осознания, чем я занимался несколько лет, меня даже прошиб пот. Весь вечер я находился под впечатлением от услышанного. Но это еще не был апофеоз, оркестр только начинал разыгрываться. Финальный аккорд ждал меня впереди.

Пустые бутылки одна за другой исчезали под столом, народ разогрелся, разговорился. Стояли парами, кучками, громко обсуждали все на свете – и в первую очередь, конечно, распад Союза. Уже изрядно поддавший, полковник Можейко подошел ко мне и сообщил:
– Будь на то моя воля, я бы тебя с удовольствием сейчас расстрелял.
Я сделал радостное лицо и ответил:
– Я бы вас – тоже.

Сказал – и увидел, как в его глазах нарастает страсть – вот-вот он выхватит Макарова, который у него наверняка с собой… Я напружинился, готовый к отпору. Но он вдруг сделал глубокий выдох, резко повернулся и ушел. На том и расстались.

Вернувшись домой, я в тот же вечер достал реквизированные мной в лаборатории «лекарства» и задумался – уничтожать их или нет. Сами собой всплыли слова, которые не раз повторял мой отец: «В хорошем хозяйстве всё пригодится». Я опустошил и тщательно вымыл тюбик от зубной пасты и переместил в него мазь. А жидкий стимулятор перелил в бутылочку из-под глазных капель. С тех пор они неразлучны в моей аптечке, которую всегда ношу с собой.

Я не видел моего дорогого полковника уже… уже целых семь лет. Где он сейчас? Австрия кишмя кишит русскими. Полно и честных работяг, и всяких. Может ли он быть среди всяких? Вне всякого сомнения. В наше смутное время от полковника до преступника один шаг. Тем более, что и предрасположение к этому у него есть. Я пододвинул к себе листок и в квадрате с Можейко поставил крестик.

Правда, пока неясно, как он смог бы меня вычислить. Первый раз за последние годы я пожалел, что нет рядом со мной Кати. Ее рассудительность частенько помогала мне. Катя… Когда убили отца, мы были с ней уже вместе. То, что я узнал в день похорон о своем происхождении, ошеломило меня.

Раньше я был беззаботным малым, жизнь казалась простой и ясной. Обыкновенное, как у всех, прошлое и надежда на удачу в будущем. Всё изменилось сразу и бесповоротно. Солнце светило по-прежнему, люди шутили, гневались, спорили. Но для меня мир стал другим. Как вести себя? Объяснить, что я не тот, за кого меня принимают? Это станет для всех открытием, и в том числе, для Кати. А если она… Я же не представлял себя без нее, я так привык к ее голосу, к неповторимому овалу ее лица, я любил целовать ее глаза… Нет, я не мог раскрыть ей правду. Я струсил. Понимал, что это – предательство по отношению и к отцу, и к матери. И все-таки струсил. Пусть всё остается, как есть, решил я. Скорее всего, Катя так или иначе узнает мою тайну, ведь ей доведется не раз видеться с моей мамой. Но я постараюсь оттянуть этот момент как можно дальше.

Я напрасно боялся – мама умерла через два месяца. Не смогла пережить смерти отца. Она знала, что его убили – те, кто ему завидовал, кому он мешал. Он был для нее всем. Она, городская девчонка, поехала за ним в деревню и рассорилась из-за этого со своими родителями. Те так и не смогли простить – ни ее, ни ее мужа, ни их сына. Так что не было у меня бабушки и дедушки. Ни с одной стороны…

А кроме Кати – вообще никого. Мы пережили вместе столько разных событий, и горестных, и счастливых. Когда рядом женщина, это не только тепло и поддержка, это еще и совет. Женский ум устроен совершенно иначе и обращает внимание на такие вещи, мимо которых мужчина пройдет, даже не обернувшись. Когда мы поженились, я думал – вот она, моя единственная на всю жизнь. А потом наступил быт. Причем наступал он очень агрессивно. Вечный ералаш в комнате. Обед, если он обнаруживался, – малосъедобный. Меня это сначала возмущало, потом стало раздражать. Привык к тому, что в детстве, у мамы, всё обстояло совершенно иначе.

И всё же, когда страна развалилась и стала похожа на нашу квартиру, когда у меня возникла мысль о немецких архивах, я и не помышлял о расставании. Просто однажды, не вдаваясь пока в детали, поделился с женой:
– Я готовлю документы на отъезд в Германию. Ты, конечно, едешь со мной?
– Зачем? – удивилась Катя. – Ты это серьезно? Насовсем, что ли?
– Да.

Она помолчала, потом как-то неувереноо спросила:
– Ты что, еврей?
– Да.
– Странно… Впрочем, какая разница. Мне там нечего делать. Здесь мои родные, друзья. Язык, который я понимаю. Моя страна.

Я не ожидал такого ответа и молчал.

– Тебе трудно, я вижу. Работы нет. Будущее в тумане.

Я молчал.

– Знаю, – тихо проговорила Катя. – я тебе надоела со своей неорганизованностью. Без меня тебе будет лучше.

Меня кольнули ее слова. Я никогда не упрекал ее, но, значит, она всё понимала. В нашу последнюю ночь мне казалось, что я не выдержу – разорву уже полученные документы и останусь. Катя крепилась, крепилась, а потом расплакалась. Горько, как ребенок. Мы знали, что расстаемся навсегда.

Вот я сейчас думаю – все эти разбросанные по квартире вещи и пауки в углу – разве это главное? Ведь если их не принимать во внимание, нам было хорошо вдвоем. А то, что она не захотела ехать со мной, так по-своему она права. А я сам? Сколько раз дарил ей цветы за 8 лет? 8 раз, на 8-е марта. Какая-то заколдованная цифра. Но если любят, не ждут праздника…

Нет, причина гораздо глубже. Не сложилось у нас с Катей. Встретились две до смешного наивные души, выросшие на книгах, вырвавшиеся из уютного семейного круга. Это была первая любовь – и у меня и у нее, яркая и потому затмившая всё на свете. Как часто в состоянии восторженности мы идеализируем и предмет нашего обожания, и переполняющие нас чувства. Время шло, менялся не только мир вокруг нас, менялось и что-то внутри нас. Мы сами не заметили, как костер потерял силу, стал сникать. Он угасал медленно, казалось, угольки еще тлеют, но раздуть из них снова пламя было уже невозможно.

В общем, уехал я тогда в Германию один. План был простой: устраиваюсь на работу – специалист я хороший – и начинаю искать подходы к немецким архивам, чтобы узнать судьбу родственников со стороны отца. Составив список предприятий, где могут нуждаться в химиках, отправился по адресам. После первых четырех отказов оптимизм мой увял, а вскоре и вовсе зачах, как цветок, который не поливают. Конечно, я не Менделеев, но моей квалификацией никто и не интересовался: просто русский эмигрант в данный момент им не был нужен. А пособие в этой стране полагалось отрабатывать, и для начала меня отправили мести дорожки парка и убирать мусор.

В каждой работе есть что-то хорошее. Во-первых, я теперь проводил массу времени на свежем воздухе, а во-вторых, пока метешь, можно думать. Найти хотя бы одну родную душу, мечтал я. Надежды маленький оркестрик… В нём были всего два инструмента – совсем негромкая, засурдиненная труба и скрипка.

Однажды я подобрал оставленную кем-то на скамейке русскую газету. Прежде, чем выбросить, решил прочесть, о чём в ней пишут. И наткнулся на объявление: туристская фирма предлагала групповые поездки по Германии и в разные страны Европы. Детские увлечения всколыхнули меня. Корветы, пираты, мушкетеры. Когда-то моя тумбочка была завалена картами городов и путешествий и вырезками из журналов. А если рискнуть и попытаться проникнуть в этот храм волшебников, обещающих посещение таких заманчивых мест?

Я начал с библиотеки, чтобы обновить в памяти то, что я знал. Через неделю я был во всеоружии и не спеша поднимался по лестнице на второй этаж здания, где располагалась фирма. Офис оказался скромной комнатой, заставленной столами, стульями, шкафами и оргтехникой, а волшебники – тремя женщинами средних лет. Поздоровавшись и определив на глаз, по выражению лица, начальницу, я обратился к ней самым доброжелательным тоном, словно я делал ей одолжение:
– Я просмотрел объявления нескольких туристских фирм и выбрал именно вашу, она мне больше всех понравилась. Я хотел бы работать у вас гидом.
Женщина вежливо улыбнулась и довольно резким голосом, никак не соответствовавшим улыбке, заявила:
– К нам каждый день приходит несколько наших эмигрантов с точно таким же предложением. И все говорят, что мы им больше всего понравились.
– Судя по вашему ответу, – заметил я, – вы им всем отказали. Значит, место свободно и вы меня берете?

Удивленная тем, что я не сразу повернулся к двери, а высказал несколько крамольную мысль, начальница посмотрела на меня внимательней. Очевидно, внешний осмотр оказался для меня благоприятным.
– Садитесь, – предложила она. – А вы представляете, что такое работа экскурсовода? Уезжать на несколько дней, быть в заботах и днем и ночью, ублажать незнакомых людей, у которых могут быть неожиданные просьбы и желания, быть надолго оторванным от семьи. Как на это посмотрит ваша жена?
– У меня нет жены, я одинок, – со смесью сожаления и извинения сообщил я.

Эта моя фраза несомненно взбодрила начальницу – даже больше, чем я ожидал.
– А что вы умеете? – спросила она.
– Всё, – скромно ответил я. – Например, выполнять обязанности гида. Выберите любой маршрут, любую точку на карте – я тут же , не сходя с места, проведу с вами экскурсию.

Она явно была поражена таким оборотом дела и после короткой заминки произнесла:
– Ладно. Вена.

Я выпрямился на стуле, откашлялся и начал:

– В погожий осенний день 10 сентября 1898 года богато одетая дама прогуливалась по берегу Женевского озера, направляясь к причалу. Внезапно перед ней возник всклокоченный, с горящими глазами молодой человек и резким движением ударил даму в грудь. Женщина упала, но поднявшись и глядя вслед убегающему, спросила у своей спутницы: «Чего он хотел?» Обе женщины поднялись на палубу парохода, и только там даме стало плохо. Она скончалась через несколько минут. Убийцу поймали быстро. Им оказался итальянский анархист Луиджи Луккени. В то утро он решил совершить выдающийся поступок во имя освобождения человечества. Дама на набережной показалась ему подходяшим объектом для такого поступка, и он вонзил ей заостренный напильник прямо в сердце, даже не зная, кто она. А была она императрицей Австро-Венгерской империи Елизаветой Баварской, или, как ее звали в народе – Сисси. Вена погрузилась в траур…

Я говорил еще минут пять, меня никто не перебивал. Когда, наконец, прозвучала финальная фраза, две женщины одобряюще переглянулись, а начальница вроде даже потеплевшим голосом подвела итог:
– Вы угадали – я никого на работу не брала. А вас возьму. Давайте знакомиться – меня зовут Ирина.

Мне пришлось с места в карьер включиться в напряженный рабочий ритм. Поездки следовали одна за другой. Турбюро «Берлинский экспресс» уже имело некоторый опыт, но еще не развернулось во всю силу. Хозяйка фирмы Ирина сделала ставку на меня. В рекламных объявлениях появился ударный фрагмент: «Экскурсии проводит дипломированный гид экстра-класса, знаток европейских тайн Антон Шевель». Я был занят и в обзорных однодневках и на дальних маршрутах. И действительно, народу прибавлялось, дела пошли веселее. Кроме «немецких русских» стали появляться туристы из России, из других стран.

Отношение Ирины ко мне было непростым. Особенно, если учесть, что несколько лет назад, уже здесь, в Германии, она рассталась с мужем. Меня настораживала ее жесткость. С другой стороны, я предпочитал не замечать ее заходов, прикидывался святым Иоргеном. И всё же она меня перехитрила. Поручив мне везти очередную группу по Германии-Австрии, она неожиданно добавила с таким видом, будто ее именно в этот момент осенило:
– Поеду-ка я тоже с вами. Я никогда не была в Гейдельберге. Да и тебе будет проще, я всю организацию возьму на себя.

Всё шло, как обычно. Вечером в холле гостиницы мы распределяли людей на ночлег. После того, как все наши путешественники получили по двое ключи от своих комнат, Ирина обратилась ко мне:
– Пойдем.

Мы поднялись на второй этаж, миновали короткий коридор, повернули в длинный и остановились в самом его конце.
– Вот твои апартаменты, – показала Ирина, открывая ключом дверь. И уже вслед мне, сделавшему первый шаг внутрь, добавила: – И мои тоже.

Я повернулся с удивленно-вопросительным лицом.

– Мы не можем позволить себе заказывать одиночные номера. Так мы быстро прогорим, – пояснила она.

Как лояльный работник, я, конечно же, не мог допустить развала родного предприятия, а потому без дальнейших вопросов проследовал в свою временную обитель. И сразу оценил исключительную скромность и бережливость моей хозяйки, поскольку в этом двухместном номере стояла только одна кровать…

Через месяц, вечером, когда я отчитывался за баварский тур и мы были в офисе одни, Ирина, как бы между прочим, спросила:
– Во сколько тебе обходится квартира?
Я назвал сумму.
– У тебя есть реальный шанс сэкономить эти деньги, – сказала она.
– Каким образом? – не понял я.
– Переехать ко мне.

Пришлось срочно выкручиваться, чтобы скрыть свою тупость:
– Ты возьмешь с меня меньше?
– Ну это уж как мы договоримся. Но имей в виду – я ведь не только возьму, но и дам.

А почему бы и нет, подумал я. В конце концов, мне всё равно нужна женщина. Кроме того, отпадет целый букет бытовых недоразумений. И с легким сердцем я согласился:
– На какое число назначен переезд?
– Я думаю, проще всего это сделать прямо сейчас.

Естественно, всё обошлось без каких-либо формальностей. Но раз уж так сложилось, я решил извлечь максимум выгод из своего нового положения. И наступил день, когда я впервые смог заняться своим главным делом. Тем, ради которого, словно гонимый ветром парусник, покинул родную бухту, оставил на берегу небезразличную мне женщину и бросил якорь в неприветливой чужеземной гавани. Куда понесет меня ветер сейчас?

Я уже знал направление. В трехстах с небольшим километрах к западу от Берлина и немножко южнее затерялся небольшой городок Бад Арользен. Там после войны создали центр – единое хранилище всех архивов и документов, связанных с жертвами нацизма. У меня был выходной посреди недели, и ранним утром я отправился на поезде до города Кассель, а оттуда автобусом добрался до цели. Я оказался не единственным посетителем. Очередь растянулась вдоль здания, я догадался подойти к щиту объявлений. И не напрасно.

Выяснилось, что получить доступ в архив непросто. Для розыска нужны были даты рождения погибших, точные данные об их последнем месте жительства и справка, подтверждающая мое родство с объектами поиска. Заверенного документа из местечка, где отец жил со своими родителями до войны, он мне не оставил. Очевидно, ему в голову не могло прийти, что когда-то такая бумага может понадобиться. С другой стороны, я понимал, что делать по этому поводу запрос в белорусский райцентр – занятие совершенно бесперспективное. Я позвонил Кате и объяснил суть дела. Через месяц от нее пришла бандероль.

Я освоил подержанный фольксваген, купленный для фирмы, и теперь часто проводил свободное время в архиве.

– Дались тебе эти твои родственники, – не выдержала однажды Ирина. – Их давно уже нет. Ты никогда их не знал и не видел. Что изменится, если ты найдешь какие-то сведения?

Она подавала мне в этот момент сочные немецкие сосиски с капустой, которые я обожал. Действительно, а что изменится? Вопрос, который никогда прежде не возникал передо мной. Я ответил не сразу.

– Наверное, внешне всё останется по-прежнему. Беларусь. Россия. Германия. Сосиски на обед. Но если я прикоснусь к тому, как они жили – те, которых я не видел… и как умирали… почувствую, что я плоть от их плоти, и их трагедия – моя трагедия, что-то во мне изменится.

– Красивые слова, не больше. Возьми горчицу – я забыла поставить ее на стол. А на самом деле ни на что это не повлияет.
– Не знаю. Понимаю только одно: если не осознаешь себя как звено в некоей непрерывной цепи, в связи времен, то кто ты? Ведь даже без одного звена цепь рвется. И человек теряется в мире.

Мне всё же удалось напасть на след в архиве. Если б я тогда знал, какая туго сплетенная спираль станет раскручиваться в результате моего открытия, что я стану объектом охоты и получу пулю в спину… Если бы знал – всё равно пошел бы по тому же самому пути.

Их было три родственных семьи до войны в небольшом белорусском городишке. Они не успели ни эвакуироваться, ни убежать – слишком близко от границы. Их отправили – по слухам – в Треблинку. Оттуда не возвращались.

Обычно у разных людей общей национальности одна и та же фамилия часто повторяется, что затрудняет поиск. Я рассчитывал на то, что у родителей моего отца она была как раз редкая – Париж. Две другие – более распространенные – Бреннер и Палкес.

Это была нелегкая, утомительная работа. Передо мной воображаемым белым саваном с черными вкраплениями букв лежал бесконечный список. Я никогда не чувствовал себя евреем, да и не был им. Мать – коренная белоруска, а отец… Что в нём осталось от довоенного детства? Воспитанный на деревенских хлебах, он даже говорил с белорусским акцентом. И несмотря на это, щелкнула какая-то тайная внутренняя пружинка, и на глубоко упрятанном дне моей памяти высветился древний генетический код. Я внезапно подумал, что мог быть тоже в этом списке. Нет, конечно, я не мог бы, но мой отец находился всего в одном шаге от него. И если бы не метнулся тогда в сторону, не было бы меня сегодня на свете.

Я нашел то, что искал. Бреннеров оказалось великое множество, Палкесов – свыше десятка, Париж – один. Кто они и откуда, не имело никакого значения. Напротив каждой фамилии значилось: «умер от болезни», «умер от сердечного приступа». Предусмотрительные немцы не писали «уничтожен».

Казалось, я был готов к такому ответу, но возвращался в Берлин полностью опустошенный. То, что держало меня на поверхности несколько последних лет, в одночасье рухнуло. Ни одного близкого человека. Я один в этом мире. Как жить?

Ирина, видя мое состояние, старалась сделать всё, чтобы дом встречал меня уютом, вкусной едой, мягкой постелью. Но если к чему-то или к кому-то сердце не лежит, то любые ухищрения безнадежны. Мужчина может не заметить массу недостатков в существе, которое он безумно любит. Если же он равнодушен, то остро чувствует, где и когда женщина фальшивит. Ирина в своих заботах бывала порой назойлива и всячески стремилась показать свою преданность и любовь. Я понимал: именно эти нюансы ее характера оттолкнули того, кто был с ней прежде, так же, как отталкивают теперь меня. При том, что она хорошая женщина. Ей страстно хотелось найти семейное счастье. Увы, я не мог помочь ей.

Однажды, во время очередной экскурсии, когда я ждал, пока к автобусу соберутся мои подопечные, меня ошеломила неожиданная мысль: а вдруг немцы ошиблись? Сколько раз так случалось в военные годы: жена получала на мужа похоронку, а он после Победы возвращался домой. Кроме того, я ничего не знал о количестве своих родственников. Не исключено, что кто-то вырвался, дожил до освобождения и оказался на Западе.

Я снова отправился в Бад Арользен. Там хранились и архивы перемещенных лиц – тех, кто в 1945-м попал к союзникам. Угнанные на работы в Германию, освобожденные из мест массового уничтожения. Цифры поразили меня: восемь с лишним миллионов человек! Американцы и англичане поместили их в 2500 временных лагерей. Сначала я хотел отказаться от поисков – неизвестно, сколько времени они могли занять, а успех представлялся мало вероятным. Но сумел переубедить самого себя. К концу третьего месяца, когда я увидел все три родных фамилии в одном списке, мне показалось, что это галлюцинация. Американские документы сообщали, что в ноябре 1946 года лагерь Адмонт в Австрии, среди прочих, покинули лица еврейского происхождения из СССР: Бреннер – переехал в Вену, Париж и Палкес – в США, в Сан-Франциско.

Для меня это был шок. Конечно, за полвека после войны люди могли заболеть, умереть, но всё равно есть продолжение, есть родня. И теперь самое главное – найти их. Америка далеко, Вена – рядом. И, как только подвернулся случай, я рванулся в столицу Австрии.

Легко ли найти в муравейнике конкретного муравья, зная, что его левая задняя лапка немного короче правой? Примерно в такой ситуации оказался я. Венская адресная книга Lehmann предложила мне на выбор 137 Бреннеров. Не один день я потратил в звонках из Берлина и за компьютером, пока не сузил поиск, а затем довел его до четырех человек. И, наконец, остался один, вроде бы подходящий по всем параметрам. Я прикатил в Вену утром, взял напрокат автомобиль и… И, не доезжая два квартала до объекта, остановил машину, выключил двигатель и включил свой мыслительный аппарат. Объект назывался отель «Ласточка». А мыслительный аппарат заработал в полную силу почему-то только сейчас.

Видно, раньше эйфория удачи затуманила мой разум и лишила его способности рассуждать здраво и трезво. А тут сразу вопросы пошли косяком. Как это могло случиться, что в живых остались лишь мужчины, причем по-одному из каждой семьи? В немецких документах они – погибшие. Случайная ошибка в записи? Но три – многовато для случайности. И потом – они отказались возвращаться в Советский Союз и стали перемещенными лицами. Но ведь мой дед наверняка надеялся, что его мальчик выжил. Бросить сына? К тому же, ни о каких родственниках в Америке, к которым они, якобы уехали, я никогда не слыхал.

Вместо радостного ожидания встречи, во мне поселились неуверенность и тревога. Я отправился в один из торговых центров, купил парик и очки и снова подъехал к «Ласточке». Изменив свою внешность, бодрым шагом, слегка развязно, как это делают американцы в фильмах, вошел в холл. Первое впечатление – гостиница средняя по уровню. Пара человек на диване листают свежие газеты. На столике – компьютер, которым можно пользоваться за плату. Дежурная за стойкой обратилась ко мне по-немецки. Я сделал вид, что не понимаю, и по-английски объяснил: я в Вене проездом, собираюсь приехать сюда на отдых с семьей. Знакомлюсь с подходящими отелями. Хотел бы получить информацию о «Ласточке».

Конечно, ответила дежурная по-английски и подала мне рекламный буклет. Довольно быстро я нашел там то, что хотел – приветствие, подписанное владельцем.

– О! – воскликнул я. – Ваш хозяин – Бреннер? Нет ли у него родственников в штате Юта? В Америке? Я там живу в городе Эммервиль, и мой сосед через два дома тоже был Бреннер.
– Я не уверена, но думаю, это случайное совпадение фамилий.
– Жаль. Хороший был человек, умер в прошлом году. Если у вас остановлюсь, обязательно уточню.

Дежурная улыбнулась:
– Можете обождать, хозяин приедет к четырем.
– К сожалению, некогда. Спасибо за информацию.

Выйдя на улицу, я обратил внимание на деревянный щит с обещанием прекрасного и недорогого проживания в «Ласточке». Прислонившись к нему спиной, я достал фотоаппарат, чтобы снять панораму улицы. Выбирая точку съемки, я пятился до тех пор, пока не повернул щит боком к тротуару. После чего сел в машину, отъехал в конец квартала, откуда хорошо были видны вход в отель и паркинг, снял очки и парик и стал ждать. Ближе к четырем часам синяя БМВ зарулила на стоянку. Вышедший из нее пожилой, но еще крепкий мужчина сразу направился к щиту и тщательно установил его на прежнее место.

Так я впервые увидел Бреннера. В папке, оставленной мне отцом, хранилось несколько любительских фотографий. А к ним приложена записка, что раздобыл он их у белорусских друзей, с которыми когда-то работали вместе мой дед Париж и его двоюродные братья. Снимки были не совсем четкими, но сравнение не вызывало никаких сомнений: мужчина, отмеченный на одном из них, как Бреннер, абсолютно не походил на хозяина «Ласточки».

Это был тупик. В итоге поисков я знал, что в свое время этот отель действительно перешел в руки человека, пережившего Холокост. Теперь, однако, это знание не сулило ответа ни на один возникший у меня вопрос. Задача со многими неизвестными. Мелькнула, правда, мысль: подойти и спросить напрямую. Я даже открыл дверцу машины, но случайный взгляд Бреннера в мою сторону словно наотмашь ударил меня. Чувство опасности сработало инстинктивно – я моментально захлопнул дверцу.

Поразмыслив, я пришел к выводу: единственный шанс разобраться в странном стечении обстоятельств ждет меня в Америке. Как и возможная встреча с родственниками. Я честно рассказал обо всём Ирине и попрощался с ней. Сказал, что бесконечно благодарен ей. Она не заплакала. Сдержалась. И я, и она знали, что вряд ли судьба снова сведет нас вместе…

Боже мой, кажется это было так давно! А на самом деле… Надо почаще менять повязки на плече, почему-то медленно заживает. И побольше спать…

3. Мюнхен. Белый мерседес

Когда в понедельник я появился на работе, в офисе было пусто. Только бухгалтер в своем закутке что-то выщелкивал на клавишах компьютера. Около 11 позвонил шеф и попросил меня зайти к нему. Стив сидел за столом в своей неизменной ковбойке и – неожиданно – при галстуке.

– Жду гостей, – отреагировал он на мои удивленно вскинувшиеся брови. – Садись. Как Вена?
– В порядке.
– Ну и ладно. У нас тут свежие идеи – организовать обменные туры с Германией. Мы работаем с Берлином и совсем упустили Мюнхен. Как ты насчет него?
– Давно пора. Полный набор туристских радостей – богатейшая история, уникальные баварские традиции, выезды в средневековые замки. Осенью – знаменитый пивной фестиваль Октоберфест – и еще многое, чего в других местах не встретишь.
– Насколько я понимаю, ты мог бы вести там экскурсии?
– Я занимался этим до приезда в Сан-Франциско.
– Значит, остается найти партнеров. День тебе на подготовку и оформление бумаг. В среду вылетаешь в Мюнхен. Гостиницу и машину напрокат тебе закажет Эмили. Хорошо бы договориться насчет постоянных пивных туров – напрямую с производителями. Что касается обменных, по принципу – мы к ним, они к нам, то мы обеспечиваем их группы в Сан-Франциско, они – наши в Мюнхене. Найди фирмы с солидной репутацией. Тебе с немецким будет проще решать все вопросы.
– Каков уровень моих полномочий? Заключать договор?
– Подготовить его. Остальное мы решим по факсу.

Мне повезло. Соседи в салоне самолета, пожилая пара, мирно дремали. Я получил 12 часов полетного времени на размышления. Первым делом достал свой листок с перечнем подозрительных лиц. Вписал в один из квадратиков Ирину. Могла она из ревности или от обиды отомстить мне? Без сомнений, но не так, без стрельбы. Кроме того, она помогла мне улизнуть из Вены – значит, всё еще на что-то надеется. И я поставил рядом с ее именем нолик.

Следующий кандидат в мои недруги – Стив. У него я отпрашивался, чтобы съездить в Вену. Больше об этом не говорил никому. Вывод напрашивается, но – он явно не знает о моих тамошних приключениях. Другое дело – он мог кому-нибудь сболтнуть про меня. И, в первую очередь, ЕМУ. Так что, как ни крути, в итоге все ниточки ведут к одному человеку…

Тогда, попав впервые в Сан-Франциско, я обошел множествол туристских фирм. Искал работу, которую знал, с абсолютно прозрачной целью – закрепиться в городе. Кое-кого заинтересовал. Но, как только выяснялось, что мне надо будет к тому же добывать рабочую визу, энтузиазм пропадал. Иногда, оценив черты лица владельца, я добавлял, что мои родственники погибли в Холокосте. Мне выражали сочувствие – и тепло прощались. В одном агентстве, вместо сочувствия, сообщили, что Стив, хозяин Глобал Турс, – сын пережившего нацистскую оккупацию.

– Его отец был в лагере? – поразился я.
– Кажется, да, – последовал ответ.

Я решил во что бы то ни стало попасть к Стиву. По газетной рекламе и интернету разобрался в специфике фирмы. Она проводила туры в Мексику, Канаду, Австрию и Италию. Когда добрался до нужного мне офиса, меня направили к менеджеру – милой женщине по имени Эмили. В ее небольшом кабинете на стене висела фотография: счастливая мама с двумя дочками и сыном.

– Ваши дети? – спросил я.
– Да, сын уже в университете, а девочки – еще школьницы.
– Замечательные ребята! Как я вам завидую! – я сказал это вполне искренне, мне некем было хвастаться.

Но разговор завязался и быстро свернул в нужное русло. Я сообщил, что знаю все ходы и выходы в Германии и Швейцарии. Поэтому мог бы помочь фирме, уже имеющей австрийский опыт, запустить новые интересные маршруты. Меня взяли. Про Холокост я на сей раз не сказал ни слова. Потом я проехался с каждым из трех гидов Глобал Турс, осваивая специфику ведения экскурсий на английском. Возил приезжих немцев в Силиконовую Долину. Сопровождал пару групп в Европу. Получил рабочую визу. И начал исподволь подбираться к Стиву с вопросами о прошлом его отца – где ему довелось быть узником и как спасся. Стив отмахивался – дело давнее, отец не любит говорить на эту тему. Всё, что я узнал, укладывалось в одно предложение: папаша немолод, он владеет виноградником в Напе – в «винной стране», в полутора часах езды от Сан-Франциско.

Можно было понять человека, который не желает вспоминать о тяжелом прошлом. Но мне-то надо от него всего пару слов. Попробовал действовать напрямую. Найти рабочий телефон винодельни труда не стоило. Я звонил в разное время дня, однако ни разу поговорить с хозяином не удалось – то занят, то уехал, то нездоров. Я понимал – отговорки. Ладно, решил я, не мытьем, так катаньем доберусь до затворника. Записался в одном из турагентств на экскурсию с посещением в «винной стране» двух хозяйств, одно из которых – нужная мне «Лунная долина».

Честно говоря, самому было интересно посмотреть, как рождаются знаменитые калифорнийские вина. Но о цели визита не забывал. Когда нас водили по цехам и подвалам, обратился к сопровождавшему гостей местному специалисту: хочу переговорить с владельцем по важному вопросу. Тот проводил меня в небольшое помещение, усадил за столик и сказал , что доложит о моей просьбе. Довольно скоро в комнату вошел пожилой мужчина, извинился – с явно неамериканским произношением – и сказал, что надо обождать еще минут десять. А чтобы мне не было скучно, предложил продегустировать их фирменное вино. Поставил передо мной бокал, открыл запечатанную бутылку, заполнил бокал до половины и, оставив мне бутылку, ушел. Я пригубил – вкус изумительный.

Потягивая потихоньку винцо, я стал листать лежавшие на столике проспекты и альбомы. Красивые картинки, экзотические названия вин, фотографии – всё, что положено в рекламе. В одном месте наткнулся на интервью хозяина «Лунной долины», где он расхваливал свою продукцию. И тут неожиданно для меня наступил момент истины. Дело в том, что фамилия Стива, а значит, и его отца, была Пэрайсэр. Я спокойно воспринимал ее на слух, но здесь впервые увидел напечатанной. А это ведь английский – пишем одно, читаем другое. И эта фамилия поразила меня: Pariser. То есть образована от Paris, что в переводе на русский просто Париж!

Получается, это второй человек, которого я искал. Впрочем, скорее всего, как и тот, первый, венский Бреннер, – не мой родственник. Но под фамилией моего отца. Почему? Что происходит? Я посмотрел на часы: прошло уже 23 минуты ожидания. Сейчас я его увижу. Я встал – и в ту же минуту дверь открылась и появился тот же пожилой служащий.

– Хозяин очень извиняется, – вежливо, но глядя почему-то в сторону, сообщил он, – у него важная деловая встреча. Он думал, что она вот-вот закончится, но к сожалению…

Мне ничего не оставалось, как покинуть помещение. Экскурсанты уже садились в автобус. Внезапно я ощутил острую боль в животе. Попросив гида обождать минутку, забежал за угол здания и, всунув палец в рот, добился того, чтобы меня вырвало. Кое-как привел себя в порядок и вернулся к автобусу. Меня мутило всю дорогу. Ночью рези в животе усилились, подскочила температура. Я уже мысленно прощался с белым светом. Но провалялся три дня и выкарабкался.

Я позвонил шефу сразу по приезде, – мол, заболел, и когда появился на работе, все заметили, какой я бледный. Что случилось? Наверно, неудачно пообедал – заглянул в какой-то китайский ресторан, объяснил я. Посыпались советы насчет ресторанов. Из общения со Стивом я понял, что он ничего не знает о моем посещении «Лунной долины». Значит, отец не доверяет ему. То есть для меня это действительно могло кончиться печально – чем меньше народа вовлечено в операцию, тем она безопаснее для ее организатора. В том, что им был человек по фамилии Париж, я уже не сомневался.

Нет, всё это не было случайным совпадением. Вино, работник с немецким акцентом, усадили любопытного гостя в отдельную комнату… Меня наверняка там тайно сфотографировали – и в профиль и в анфас. На тот случай, если всё же оклемаюсь и не отправлюсь после их угощения к праотцам. Я ничего не понимал. Кому я не угодил? Никто здесь меня не знает. Правда, я многим рассказывал про родных, погибших в немецком концлагере. Да еще интересовался у Стива прошлым его отца. Только интересовался…

Как бы то ни было, от этого человека исходит реальная опасность. Я вписал в очередной квадратик своего кондуита фамилию Pariser и поставил рядом жирный вопрос. После чего откинул назад спинку сиденья и задремал.

Проснулся я от требования пристегнуть ремни. Самолет подлетал к Мюнхену. Мои безобидные соседи уже оживленно чирикали друг с другом. Еще несколько минут – и лайнер коснулся посадочной полосы, слегка подпрыгнув, покатился, замедлил ход и, наконец, замер.

Багажа у меня не было, лишь легкий чемоданчик, поэтому я сразу отправился искать пункт проката Europcar, где для меня должна была быть заказана машина. Его стойка оказалась прямо в здании аэровокзала. Вскоре я стоял на обширной площадке, окруженный со всех сторон разноцветными легковушками. Проверив мои документы и свои записи, распорядитель подвел меня к стоявшему на отшибе автомобилю:

– Вот ваша машина, – и протянул ключи.

Передо мной сверкал в солнечных лучах ослепительно белый мерседес. Это было неожиданно, приятно и … и чуть слышный колокольчик тревоги подал свой недоуменный сигнал: зачем мне эта красота? Для представительства? Но в большом городе добираешься до нужного тебе офиса, расположенного где-нибудь на десятом или двенадцатом этаже высотного здания, и никто оттуда не отправится посмотреть твою машину, припаркованную за пять кварталов. Можно хоть на автобусе приехать, хоть пешком прийти – никого это не интересует. Тогда зачем же роскошное авто?

Видя мое замешательство и что я не спешу взять ключи, работник отреагировал по-своему:
– Не нравится? Мы точно выполнили просьбу, поступившую из Сан-Франциско – и марку, и цвет.
– Да нет, что вы – всё отлично. Но мое начальство не учло одной вещи. Они когда позвонили – вчера или позавчера?
– Вчера.
– К тому времени я уже улетел. Дело в том, что у меня очень неприятные воспоминания, связанные с этой машиной. Восемь лет назад я попал в страшную аварию именно на белом мерседесе. Тогда я еще не работал в Калифорнии. С тех пор на таких машинах не езжу. Извините. Давайте заменим на что-нибудь другое.
– Конечно, конечно, – выбирайте.

Осматриваю площадку, вижу – рядышком стоят две серые тойоты.

– Я, пожалуй, возьму такую. Она удобна в управлении, что очень важно на незнакомых улицах.

Работы мне предстояло много. Старые связи не годились. Когда служил у Ирины и возил русских, мы ориентировались на умеренные цены. Теперь же надо было рассчитывать на более высокий уровень, подстраиваться под запросы и возможности американских туристов.

Запасшись ворохом местных газет, я выудил из рекламных приложений дюжину подходящих фирм и начал объезд. Семь отказались сразу – Соединенные Штаты их не интересовали. Остальные были в раздумье. Я их понимал – хотели сначала разобраться, какого партнера им подсовывают. В итоге, с двумя всё же удалось договориться. Предполагалось, что часть времени группы будут проводить в Мюнхене, остальное – посещая окрестные городки и замки. На все переговоры и согласования ушло пять дней. Можно было собираться в обратный путь.

Вечером, уложив свой чемоданчик, я сидел в гостиничном номере и смотрел передачу местных новостей. Центральной темой была попытка теракта – кто-то подорвал припаркованную недалеко от гостиницы машину. По счастливой случайности, никто не пострадал – мужчина, уже севший за руль, вспомнил, что оставил какую-то вещь в номере, и побежал за ней. В это время раздался взрыв. Полиция расследует инцидент. Цель и мотивы преступления неясны, подозреваемых пока нет. В телерепортаже показали кадры с места события. Отчетливо можно было увидеть искореженный белый мерседес. Я узнал его. И понял – мне повезло. В очередной раз.

По уговору, закончив дела, я должен был позвонить в сан-францисский офис. Взглянул на часы – семь вечера, в Калифорнии начало дня. Самое удачное время. Стив взял трубку сразу. Я в двух словах сообщил об итогах своей миссии и завершил отчет кратко:
– Завтра вылетаю.
– Не спеши, – неожиданно отозвался шеф. – Есть свежая идея. Знаешь сам – новое тысячелетие не за горами. Туры на Рождество плюс Новый год в Германии наверняка привлекут многих. Из теплого декабря – в настоящий зимний праздник с морозом, елкой, покрытой снегом, с традиционными европейскими гуляньями. Программа обещает быть интересной. Но в этот период, по немецкому опыту прошлых лет, самыми загруженными будут Берлин и Мюнхен. А если мы разместим наших туристов во Франкфурте и оттуда спланируем выездные экскурсии?
– Намек понял. Еду во Франкфурт.
– Отлично. Желаю успеха.

Мне, еще с работы в фирме Ирины, понравился этот спокойный, несуетливый город, особенно, его старая, историческая часть. Рёмер – площадь с ратушей 16 века и старинными домами удивительной архитектуры. Наверное, и городу я тоже симпатичен, потому что справился с заданием Стива на удивление быстро. Единственное – в голове сидела, словно гвоздь, мысль: я должен сделать нечто важное, но что именно, никак не могу вспомнить. Лишь перед окошечком кассы, где я собирался переоформить на завтрашний рейс обратный билет в Сан-Франциско, меня осенило: Бад Арользен! Он же совсем недалеко отсюда, в той же земле Гессен. Я извинился и вышел на улицу.

Может, я ошибся – тогда, когда впервые обнаружил в архивах фамилии родных. Может, напутал. Надо еще раз тщательно проверить все данные.

И вот я снова в небольшом уютном городке. Вхожу в здание по знакомому адресу: Гроссе Аллее, 5-9. Я уже здесь не новичок и легко нахожу нужные документы. Листки, помеченные с немецкой аккуратностью: Sch – J. То есть – заключенный без прав, еврей. Jude. Стандартные записи: умер от сердечного приступа. Арон Бреннер, 41. Наум Париж, 37. Кива Палкес, 38.

Я смотрел на пожелтевшие листки, и вдруг мне показалось… нет, я явственно услышал, как одно имя заговорило. В его быстрой речи сквозили боль и недоумение, ее напряженный ритм очень напоминал глуховатый голос моего отца. И тут же откликнулось другое, за ним – третье. Гул голосов нарастал, в нём отчетливо слышался каждый новый вступающий, и все были неповторимы. Я не понимал языка, а они заполнили собой всё пространство. Это были уже не имена, это были люди – высокие, худые, они покачивались, их похожие на стон голоса сливались в странный хор. Что это было? Песня? Молитва? Жалоба? Обвинение? Это невозможно было слушать. Я заткнул уши – звук лишь усилился. Казалось, над этим городом, над Германией, над целым миром звучит Хор Мертвых.

Пришлось выйти на свежий воздух. Я медленно возвращался из 1943-го в 1998-й. Постоял, походил. Только потом смог снова зайти в помещение. На сей раз – в отдел перемещенных лиц. Я хорошо помнил, в каком потрясении находился, увидев три родных мне фамилии. Среди тех, кто уехал из Австрии в 1946-м году. Среди живых! Это открытие затмило передо мной всё остальное. Сейчас я присмотрелся к документам внимательнее. И увидел то, на что не обратил внимание раньше: возраст. У всех троих он был указан один и тот же – 21 год. Деталь, всё отменяющая – это другие люди, значительно моложе тех, кого я искал.

Совпадение исключалось – не могли собраться вместе из той же Белоруссии еще три человека с точно такими же именами и фамилиями. Значит, здесь кроется какая-то тайна. Кто они на самом деле? Почему пошли на такой шаг? Какую опасность я для них представляю, если они – в чём уже нет сомнений – пытались меня убить, начиная с выстрела в Вене?

С этой минуты мой поиск резко менял направление. Я обязан решить эту головоломную задачу, я обязан выяснить, кто закрутил вокруг меня этот венский вальс. Причем – не из простого любопытства, речь идет о моей жизни и смерти.

4. Лима. Испанская кровь

Стив встретил меня доброжелательно, результатами моей европейской вылазки остался доволен. Интересовался деталями. Я еще раз убедился, что к охоте на меня он непричастен. Разглядывая дома свой злополучный листок, где в двух квадратах я поставил жирные вопросительные знаки, я задумался: как жить дальше? Мелькнула капитулянтская мысль: может, уволиться и уехать к Ирине? Но… не тянуло меня к ней, хоть убей. И потом, Европа стала для меня опасной зоной. Я попал в какую-то круговерть, в облаву, которой руководят отсюда, из Америки, а исполнители – там. Меня обложили, как зверя; охотники прячутся – я ни разу ни одного не видел. Куда-то запропастился Палкес – третий человек из тройки, которую я разыскивал. В итоге самое безопасное место для меня – здесь, в Сан-Франциско. И самое главное теперь – исподволь попытаться узнать даже не то, кто они сейчас, а кем они были прежде. Наверняка, ключ к разгадке спрятан именно там.

Мои надежды на отдых после полутора недель работы без выходных рухнули очень быстро. Фирма искала пути завоевания рынка, и Стив поручил мне взяться за Южную Америку.

– В Мексику мы ездим как к себе домой, – сказал он, – но возят туда туристов все, кому не лень. Предложений масса, а спрос умеренный. Найди что-нибудь подходящее и в познавательно-развлекательном и в финансовом отношениях.

Я засел в библиотеке и, перелистав кучу справочников и журналов, а затем погуляв по интернету, пришел к выводу, что лучше, чем Перу, ничего не сыщешь. В послеколумбовы времена именно в Лиме была столица вице-королевства, объединявшего все испанские владения в Америке. А до Колумба на этой земле была империя инков. И сейчас страна неплохо развивается. Свои соображения я изложил шефу.

– Меня интересуют две вещи, – заявил Стив. – В любом уголке планеты, куда едут наши туристы, должно быть то, к чему американцы привыкли и хотят видеть везде. С другой стороны, должно быть то, что поражает воображение и чего нет нигде.
– О кей, – согласился я. – Перу – как раз то место, о котором вы мечтаете. Там есть постройки – свидетели колонизации, и музеи, в которых запечатлена история. Там уйма католических соборов. Там есть местная еда в сочетании с привычной, американской. В то же время древняя столица инков Куско и крепость Мачу-Пикчу совершенно уникальны. А так называемые линии Наска, видные только с самолета – возможные следы внеземных цивилизаций. И еще очень многое – за. У них есть уже отработанные маршруты, можно, при желании, договориться о нестандартных, с их гидами. Но…
– Понимаю, – перебил меня Стив, – это всё ты узнал из книг и всяких туристских пособий. Но пока не посмотришь сам, своими глазами и со своей точки зрения, верить ничему нельзя. Это ты хотел сказать?
– Конечно. Плюс – надо уточнить насчет комфорта, к которому привыкли наши клиенты.
– Тоже верно, Перу – не Европа. Когда будешь готов вылететь в Лиму?
– Послезавтра.
– Ладно, поручу Эмили заказать тебе билет на утренний рейс.

Я связался по телефону с Лимой, с турагентством, которое показалось мне наиболее перспективным, и получил предварительное согласие на сотрудничество. Уже стало легче. Все-таки в незнакомой стране, без знания языка, не слишком разгонишься.

Владелец фирмы, Родриго Фернандес, типичный латиноамериканец, кряжистый, с темным лицом и чуть-чуть плутоватыми глазами, встретил мое появление в его офисе с энтузиазмом.

– У нас настоящий туризм только начинается, – сообщил он, усаживая меня на диван и устраиваясь рядом. – Северная Америка нас интересует как партнер. Сегодня многие хотели бы установить деловые контакты. Экспорт – импорт. Связи с бизнесменами. Скажу вам честно – зачем перуанцу ехать к вам? Посмотреть достопримечательности? У нас своих хватает. А вот купить дефицитные для нас товары, электронику, пусть не самую новейшую, но побольше и подешевле – желающих будет немало. Что же касается ваших туристов, тут не будет проблем. Покажем всё.

Ситуация прояснилась. Перу – далеко не самая развитая страна Южной Америки, но мне это представлялось второстепенным фактом. Удивительные достижения цивилизации инков, неповторимые природные комплексы – достаточные приманки для привлечения любознательных американцев. Да и отель намечался хороший – Санта Круз, в престижнейшем районе Лимы – Мирафлорес. Когда принципиальные моменты соглашения были оговорены, Фернандес открыл передо мной дверь в соседнее помещение:

– Детали согласуете с Изабель, она решает все конкретные вопросы.

Комната, в которую я попал, выглядела неожиданно уютно. На стенах – рекламные плакаты европейских турагентств. Свежие цветы в керамической вазе. Из-за стола, оторвавшись от компьютера, поднялась стройная женщина в открытом платье и, предложив мне сесть, расположилась в кресле напротив, закинув ногу на ногу.

Я сразу понял, почему для уточнения деталей Фернандес направляет посетителей именно к Изабель: любой мужчина перед ней безоружен. Стараясь смотреть только в ее лицо, я безропотно согласился со всеми условиями, ценами и сроками. В голове крутилась единственная мысль: испанский сапог, подвешивание на дыбе, иголки под ногти и другие средневековые забавы – всё это ничто по сравнению с пыткой, которой подвергаешься, сидя перед красивой женщиной и зная, что надо встать и уйти.

Когда мы подписали нужные бумаги, я, вместо прощания, с совершенно серьезным видом заявил:
– Если бы я не был женат, я бы немедленно предложил вам руку. И всё остальное.
– Хорошо, когда у мужчины есть «и всё остальное», – в тон мне заметила Изабель. – Кстати, а вы женаты?
– Нет, – ответил я.

Мы одновременно рассмеялись, и в этот момент между нами проскочила какая-то искра – мир, словно по волшебству, изменился. Исчезла напряженность, возникло ощущение, что мы уже давным-давно знаем друг друга. Я взялся за ручку двери:
– Что лучше – писать или звонить?
– Конечно, звонить – по крайней мере, слышишь живой голос. Но не по этому телефону. Я дам тебе другой номер.

Вернувшись в Сан-Франциско, я дал себе слово, что наберу этот номер не раньше, чем через неделю. Но выдержал только 24 часа. Потом ежевечерние звонки превратились в ритуал. Наши беседы становились всё теплее – и откровенней. Когда через два с половиной месяца я собрался в Лиму – проверить, как пройдет визит первой группы наших туристов – я уже знал об Изабель почти всё.

Она окончила университет, владела несколькими языками. С работой ей повезло, а ведь в любой латиноамериканской стране это проблема. В турбюро ее ценили – и за энергию, и за английский. У нее был шестнадцатилетний сын, живший то с ней, то с ее родителями в провинции. «Дитя случая» – с некоторым вызовом прокомментировала она этот факт по ходу одного из наших разговоров. И тут же лукаво выпустила залп встречного огня:

– А сколько у тебя таких «детей случая» в разных странах?

Пришлось, к стыду своему, констатировать, что как-то не обзавелся ни одним. Понимал, что такое признание может понизить мой рейтинг в глазах обольстительной перуанки. Для отвлечения задал естественный вопрос:
– И каким он растет, твой сын?
– Способный и сообразительный. Как его отец.
– Где же сейчас этот способный папа?
– А где ветер, который вчера дул с гор? Никто не знает. И я не знаю.

Мысли о Перу и предстоящей встрече отодвинули, затмили то, что мучило меня последние полгода. Но однажды я случайно наткнулся на свой листок с квадратами, и внезапно меня ошеломила догадка: эти люди, взявшие фамилии моих родственников – либо евреи, служившие немцам, и потому оставшиеся в живых, либо… Это казалось неправдоподобным, но именно поэтому могло оказаться правдой – либо немцы! Вся проблема в том, чтобы чем-то мое предположение подтвердить.

Прокручивая в памяти последние события, я вспомнил промелькнувшую в одной из мюнхенских газет статейку про неонацистов: они, мол, готовятся отпраздновать в апреле нынешнего, 99 года, славную для них годовщину – 110 лет со дня рождения Гитлера. Если я недалек от истины, моя троица тоже постарается отметить эту дату. И есть единственная точка в Германии, куда будут стремиться все поклонники фюрера. Конечно, без объявления цели своего сборища – но именно там им никто не сможет помешать. Эта точка – знаменитый Хофбройхаус в Мюнхене, в котором Гитлер основал свою партию и многократно выступал. Заведение, прославившееся на всю Европу отличным баварским пивом и осаждаемое тысячами туристов. Прикрытие неуязвимое: собраться в пивной – самое нормальное дело для мужчин. А что у них при этом на уме, никого не касается. Значит, 20 апреля, через пять недель, я должен любой ценой быть в Хофбройхаусе.

А пока мой путь лежал в Лиму.

Изабель встретила нас в гостинице и перепоручила гиду. После чего мы с ней расстались до вечера. Американцев – новичков на перуанской земле – ознакомили с правилами поведения в ее столице. Ценных вещей в номерах не оставлять – украдут. Сдавать в сейфы в регистратуре. На пешеходной улице Хирон де ла Унион дргоценности не надевать – сорвут. По одному лучше не ходить. Дальше – про валюту, транспорт, чаевые и ближайшие мероприятия. Экскурсии. Ресторан. Свободное время. Программа на завтра.

Я слушал вполуха, смотрел вполглаза, автоматически задавал вопросы и так же отвечал на них. И ежеминутно поглядывал на часы. Не припоминаю, чтобы когда-нибудь в моей жизни время тянулось так медленно. Наконец, мои необычайно любознательные американки угомонились. Я был свободен.

Изабель прогуливалась у входа. Мы сели во вполне приличный «фордик», и она повезла меня по еще многолюдным улицам города, уже погружавшегося в лиловый кисель сумерек. Он густел непривычно быстро, не успели мы оглянуться, как южная ночь стремительно опрокинулась на нас. Простроченная блестками фар и многоточием огней, она всё равно казалась оглушающе черной. Мы подъехали к многоэтажному зданию, моя спутница выключила двигатель.

Начитавшись латиноамериканских классиков, я был убежден, что все здесь устраиваются на ночь в гамаках, и с понятным волнением ожидал продолжения своего приключения. Поэтому, когда мы поднялись в обыкновенную, нормальную квартиру с полноценной кроватью в спальне, я был несколько разочарован. Но очень скоро мимолетное огорчение улетучилось, изгнанное неистовым порывом страсти…

Когда я пришел в себя, на комоде монотонно тикал будильник, и я не сразу сообразил, что на стене почти незаметным контуром выделяется прямоугольник окна. Изабель тесно прижалась ко мне, в темноте ее шепот зазвучал неправдоподобно громко:
– Женись на мне, мачо. Я рожу тебе сына. Ты так похож на настоящего перуанца – у тебя красивые черные волосы, ты высокий и стройный. Наверное, ты потомок инков.

Я поудобней расположил свою руку где-то на задворках ее роскошного тела и возразил:
– У твоих соплеменников прямые, тяжелые волосы, а у меня они легкие и вьются.
– Какая разница, главное, что они – есть…
– Ваши мужчины загорелые от знойного солнца, их тела шоколадного цвета. А я могу потемнеть только летом и то чуть-чуть.
– Но это дело вкуса, – она приникла к моим губам, затем, отстранившись, закончила мысль: – Я, например, предпочитаю белый шоколад.
– У тебя хороший вкус, – заметил я и задумчиво добавил: – А насчет сына – заманчивая идея.

… Мы сидели в небольшом ресторанчике в не самой фешенебельной части Лимы. Туристы в этом районе не бывали. Посетители напоминали то ли клерков, то ли продавцов, заходя, они здоровались с хозяином, как со старым знакомым. Над столиками плавал легкий сизый дымок от сигарет, который перемешивался с поднимавшимся кверху паром от горячих блюд, и всё это пересекала пулеметными очередями скорострельная испанская речь.

По моей просьбе Изабель выбрала место, куда она раньше не заглядывала, чтобы никто не мешал нашему разговору. Хотя на нас всё равно обращали внимание – очевидно, английский был здесь непривычным. Второй день моего пребывания в Лиме заканчивался, завтра утром мои американки отправляются в горы, а я улетаю домой. Уже послезавтра встречаю в Сан-Франциско группу из Германии. Но я не мог просто так уехать – всё, что просходило со мной здесь, было слишком серьезно.

– Две недели назад ты мне жаловалась по телефону на своего сына, – начал я издалека, – говорила, отбивается от рук. В чём дело? Могу я чем-то помочь?
– У него появились друзья, они моей маме не нравятся.
– Хулиганьё?
– Если бы только это.
– Да, 16 лет – опасный возраст.
– Мама боится наркотиков. Я – тоже. Когда-то девчонкой в школе попробовала и с тех пор боюсь. Я уже занялась им, ездила к нему, привозила его в Лиму. Думаю, наладится. Но ты ведь прилетел сюда не ради помощи моему сыну? И не ради туристов – у них свой руководитель.
– Я хотел видеть тебя.
– Ну что ж, хотел – посмотрел. Возможно, увидел даже больше, чем ожидал. Какие у тебя дальнейшие планы? Попрощаться?

Я понимал ее. И независимый тон, и что за ним скрыто. При ярком свете дня всё – и вещи, и мысли, и чувства, абсолютно всё – выглядит иначе, чем ночью. Она не была уверена во мне. Она знала мужчин. Получил требуемое – и адьёс! Хорошее испанское слово – позволяет легко расстаться, раз и навсегда. Я улыбнулся:

– У тебя странное мышление. Разве я похож на мачо, как ты меня совсем недавно хотела убедить? Скажу честно: с детства мечтал встретить красивую перуанку и влюбиться в нее. И вот, когда детская мечта начинает сбываться, вдруг слышу про прощание.
– Ты решил на мне жениться?
– А разве ты не согласна?
– Не знаю. Я в своей стихии, и мне здесь хорошо. А ехать с тобой в Штаты…
– А кто сказал, что надо ехать тебе, а не мне?
– Оставить такую великую страну ради маленького Перу и такой знаменитый город – Сан-Франциско – ради вечно туманной Лимы может только сумасшедший.
– Или человек, у которого есть тайные планы.
– Работаешь на ЦРУ?

Идея! Такая мысль мне в голову не приходила. Отличное прикрытие! Но – рано или поздно выяснится, что я врал. Начинать с обмана? Зачем? Потом он потянет за собой другой обман, как цепная реакция. Если я хочу жить с ней… А я хочу… Значит, лгать нельзя. Всё это пронеслось в моем сознании в доли секунды. Я сделал удивленное лицо:

– Ну почему обязательно подозревать в приличном человеке шпиона?

И неожиданно для самого себя выпалил:

– Я ищу тех, кто убил моих родственников.

Выскочило – и сразу стало ясно: это правда. То, что таилось во мне, отзываясь болью, надеждой, непониманием, вдруг нашло концентрированное, четкое выражение. Я интуитивно почувствовал: кража фамилий связана с ликвидацией людей. Теперь я знал: мой долг, как наследника погибших, восстановить справедливость. Око за око, зуб за зуб.

– Твоих родных застрелили? К сожалению, в Америке такое часто происходит, – в тоне Изабель звучало сочувствие. Она мыслила сегодняшним днем.
– Это случилось во время войны. Той, Второй мировой.
– Когда воевали в Европе, правильно?

Я кивнул:
– Раз ты представляешь эпоху, тебе легче будет объяснить. Я, во многом, жертва Холокоста.
– Чего?
– Ты никогда не слышала это слово?
– Я хорошо училась в школе, мы там узнали много красивых и умных слов. Потом был университет. Но того, которое ты произнес… нет, его среди них не было.
– А про Беларусь что-нибудь знаешь?
– Нет.
– Надеюсь, у нас будет время поговорить на эту тему подробно. А если в двух словах…

Изабель с напряженным вниманием выслушала мою краткую информацию и огорошила меня комментарием:

– В Перу евреев не очень любят, их у нас мало. Говорят – оккупанты, притесняют палестинцев. Наше турбюро для всех соседних стран организует поездки в Израиль. Если честно, я там не заметила ничего такого, в чём их обвиняют. Кому верить?

Я бросил взгляд в зал:

– Видишь полного мужчину в желтой рубашке возле окна? И молодого крепкого парня с бокалом через два столика от него? И того весельчака, который всё время поглядывает в нашу сторону?
– Да, – недоуменно проговорила Изабель.
– Так вот, если эти трое заявят, что Израиль – агрессор, а я скажу, что это неправда – кому ты поверишь?

Она засмеялась:
– Тебе.
– Вот и ответ на твой вопрос. И всегда верь только мне.

Моя любимая женщина посмотрела на меня так, будто видела впервые:
– Во мне испанская и индейская кровь. В тебе еще два вида. Что же будет в нашем сыне?
– Смесь, которая вберет в себя всё лучшее из составных частей.
– Верю. А как же с твоей религией?
– Элементарно – ее у меня нет. Ты католичка, это для тебя священно и естественно, как есть и спать. А у нас в Бога не верили, мать и отец – атеисты. И я таким вырос. Вера – слишком серьезная вещь, чтобы бросаться в нее без оглядки, или менять через день. На наши отношения это не повлияет.

Мы о многом договорились в тот вечер. О нашем будущем. О европейском турне, которое обязательно совершим вдвоем. Я честно рассказал ей всё – про архив, фамилии, покушения. Я не имею права на спокойную жизнь, сказал я, пока не разберусь с этим клубком. Она предложила свою помощь. Подождем, сказал я, может, и понадобится.

5. Мюнхен. Вечер в Хофбройхаусе

Работа в моей фирме была, как говорили когда-то в Союзе, ненормированная. Встречал и провожал группы в аэропорту, возил на экскурсии, мотался по гостиницам и ресторанам, сидел на связи с туроператорами разных стран, писал отчеты, занимался рекламой, набирал туристов для очередных поездок. Надо было уже планировать предстоящую встречу 2000 года, хотя до нее оставалось еще девять месяцев. Только что мы от души повеселились 1 апреля, в День смеха, или День Дураков – как его называют американцы, и для меня настал очень серьезный период. В том, что мне теперь будет долго не до смеха, я не сомневался. Меня ждала особая миссия. Тайная, никто не должен был о ней знать.

Прежде всего, предстояло экипироваться, чтобы стать другим. Я присмотрел себе парик, натянул его на свою шевелюру и преобразился в шатена. Очки и усики, в дополнение к новой прическе, основательно изменили облик, к которому я привык, глядя в зеркало. Но нужна была независимая оценка моей новой внешности со стороны. Одев черную рубашку и черные джинсы, чуть заметно прихрамывая, я направился в парикмахерскую, где обычно стригся. Знакомый мастер меня не узнал. Гнусавым голосом я уточнил у него цену, покачал головой и вышел. В тот же день купил себе удобную сумку с несколькими отделениями и два одинаковых пленочных фотоаппарата. На этом подготовка к активным действиям занончилась.

Взяв на работе пятидневный отпуск, о котором я договорился заранее – «для встречи с родственниками в Германии», я вылетел в Мюнхен. Вечером 20 апреля, в день 110-летия со дня рождения Гитлера, я подошел к сверкавшему огнями зданию пивного ресторана Хофбройхаус. У дверей толпилось несколько десятков любителей баварского пива. Мест не было.

Я предполагал, что такая ситуация возможна. Но мне позарез нужно было попасть внутрь. Мы с завистью смотрели на счастливчиков – то и дело подходили пары, предъявляли заранее купленные билеты и растворялись в полутемном фойе. Относительно недавно, еще в качестве главного помощника Ирины, я сам водил сюда русских туристов. Нас усаживали за длинный стол, вовлекали в развлекательную программу, мы пели песни. Но, главное, – наше время было строго ограничено. На это я сейчас и надеялся. И не ошибся – вышла большая группа из Польши, и всех ожидавших на улице впустили в ресторан. Я сразу направился на третий этаж, в самое сердце огромного Хофбройхауса.

В битком набитом парадном зале царила обычная атмосфера. Я медленно обходил галдящий, пьющий, горланящий речевки и песни пивной вертеп, внимательно вглядываясь в посетителей. Кроме организованных любителей туризма, за столами сидела масса людей, путешествующих самостоятельно, прибывших из разных стран – здесь звучали не только европейские, но и азиатские языки. Понятно, что к фюреру отношения они не имели. Однако мне, знавшему, что к чему, бросались в глаза компании крепких парней и накачанных мужчин постарше, сидевших друг напротив друга, в которых нельзя было не узнать немцев. Как правило, местные наверх редко заглядывали, они предпочитали первый этаж, куда более уютный, с постоянными местами за отдельными столиками. Но сегодня, в такой день, сюда могли съехаться поклонники Гитлера из разных мест.

Я искал группку из трех пожилых мужчин, одного из которых я однажды видел в лицо – тогда, в Вене, наблюдая из окна автомобиля за гостиницей «Ласточка». Это был хозяин отеля Бреннер. Но по мере того, как я продвигался вперед по тесным проходам между длинными рядами, меня начали одолевать сомнения. Кончилось тем, что я обошел весь зал по спирали, а нужный мне объект так и не обнаружился. Неужели мое предположение неверно? Хотя в толчее мог и пропустить не очень знакомую фигуру – я ведь многих сидящих видел лишь со спины, а оборачиваться не решался – это бы сразу выдало меня, показало, что человек кого-то ищет. Хорошо бы пройтись в обратном направлении, но такой маневр уже точно вызвал бы подозрения. Чтобы его осуществить, есть только один выход – некоторое время переждать.

С большим трудом я нашел одно свободное место, куда меня пустили, не отказав под предлогом, что оно занято. Мои соседи, на первый взгляд, выглядели как японцы. Вполне возможно, что они ими и были. Я же изображал русского туриста, впервые очутившегося в этом заведении. Как все вокруг, заказал литровую кружку темного пива, объясняясь знаками и русскими словами, а также закуску, вроде бы наугад ткнув пальцем в меню, но попав на нужные мне колбаски. Постепенно уровень пива в моей кружке понижался, и одновременно с этим я прямо на глазах становился веселее и энергичнее. Потом я «опьянел». Теперь можно было отправляться в путь.

И я их увидел. Точнее – Бреннера, напротив него сидели еще двое, с которыми он разговаривал. Лицо одного из них показалось мне странно знакомым. Безусловно, я никогда раньше его не встречал, но никак не мог сообразить, на кого он похож. Не поворачивая головы, я прошел мимо, но задержался, примерно метрах в двух от моих «клиентов». Официантка только что поставила там перед молодой парой заказанные ими блюда и собралась уходить. Мне надо было срочно спросить у нее что-нибудь по-русски, и я громким голосом, перекрывая шум, выдал первое пришедшее в голову:

– А где тут у вас туалет?

Девушка ответила на своем баварском наречии, что рада бы мне помочь, но не знает, о чём я спрашиваю. Я сделал вид, что не понял ее. Но уточнить свою просьбу не мог – попробуйте объяснить знаками, что вам нужно в туалет. Впрочем, меня интересовало совсем другое. Троица сидела сзади, за моей спиной. Я напряженно вслушивался, стараясь уловить их реакцию. Если они действительно имеют отношение к моей родне, они не могут не обратить внимание на русский язык. И я услышал – кто-то из них бросил реплику, разумеется, по-немецки: «Русские как были свиньями, так ими и остались». Акцент был безукоризненный. Врожденный.

Эта фраза прозвучала для меня проблеском света во мраке ночи. Эти люди, вне сомнений – немцы. Они на слух легко воспринимают русский язык. Они встречались с русскими – и называли их тогда свиньями. Но такое случалось только во время войны. Той, Второй мировой…

Я вернулся к своему месту. Бреннера с его товарищами из этой части зала не было ни видно, ни слышно. Окинув взглядом людское море, я выбрал средних лет женщину и, оставаясь в образе русского, попросил ее снять меня – на память. Она поняла мои жесты, улыбнулась, и я дал ей свой фотоаппарат. Показал, где надо нажать. После чего стал в позу так, что за мной вдали была видна сцена, на которой парни в традиционных баварских шортах исполняли народную музыку.

Когда она щелкнула, поблагодарил ее и попросил сделать еще один снимок – нох айнмаль (еще раз) – повторил я для убедительности по-немецки. Для чего попросил ее переместиться, а сам с высоко поднятой головой повернулся к ней боком, зная, что при таком ракурсе в кадр попадут те двое, что сидят вдали напротив Бреннера. Потом, проявив вежливость, предложил женщине сфотографировать ее тоже, но она отказалась.

Теперь можно было доесть свой ужин и допить пиво. Спешить некуда, дело сделано. Посидев для приличия еще с полчаса, я уложил фотоаппарат на самое дно сумки, тщательно прикрыв сверху майкой, свитером и бутылкой воды. А на них положил вторую такую же фотокамеру, но с чистой пленкой. Сказав соседям «спасибо за компанию», поднялся и двинулся к выходу. В зале уже стало поменьше народу. Боковым зрением заметил, что места, на которых сидели мои «родственники», опустели. Значит, они уже успели уйти. Это меня слегка встревожило. Все мои сомнения рассеялись: под прикрытием моих родных – немцы. Но зачем? Чтобы выжить?

Я вышел на улицу и пошел в направлении Мариенплац. Сумку я надел наискосок через плечо и пристегнул к ремню. После душного зала прохладный апрельский воздух казался освежающим бальзамом. Возникшую слева тень я заметил в последний момент и резко дернулся вправо. И в тот же момент именно оттуда получил сильный удар по голове…

Очнулся я минут через десять. Лежал на тротуаре под стеной какого-то здания и вполне мог сойти за уснувшего пьяного. Голова вроде без дырки, но с внушительной шишкой. Сумка при мне, открыта. Фотоаппарата нет. Пошарил на дне, под свитером – та камера, которой были сделаны снимки, на месте.

… Через сутки, в Сан-Франциско, пришлось пойти к врачу – боль от шишки не унималась. Ощущение было такое, будто голова стиснута обручами. На вопрос, как это произошло, развел руками: дескать, в низком проходе не рассчитал и со всего маху ударился макушкой о притолоку. Доктор, однако, оказался стреляным воробьем, попытка обмануть его на мякине не удалась.

– А если точнее, – хмыкнул он, – металлическая «притолока» со всего маху звезданула вас по голове.

Я не стал комментировать, а лишь попросил, чтобы повязку мне наложили не очень большую.

– Надену бейсболку и буду нормальным человеком, – пояснил я.

Рану заклеили, и я действительно появился в офисе в достаточно работоспособном состоянии.

Надо сказать, что увеличенное фото из Хофбройхауса лежало у меня дома на столе и мучило неопределенностью. Нужен был толчок, чтобы прозреть и понять, кто этот знакомый незнакомец на снимке. Озарение пришло, когда я заглянул к шефу доложить, что прибыл. По ходу разговора Стив повернулся боком и – всё стало ясно. В профиль сын и отец были почти неотличимы. Вне сомнений, в мюнхенском пивном ресторане напротив Бреннера сидел отец Стива. Этот факт сразу вел к ответу, кому понадобилось проверять крепость моей черепной коробки: папаша был ко мне явно неравнодушен. Плюс еще одна немаловажная деталь.

Тогда, на ночной мюнхенской улице, и в самолете, и позже я никак не мог понять, как меня вычислили. Теперь же ларчик просто открывался: Пэрайсэр! Еще во время посещения его винодельни я не то, чтобы догадался – я физически чувствовал, что меня снимают скрытой камерой. А в Хофбройхаусе кое-что не учел и по собственной глупости подставился. Про внешность помнил, вылепил ее безукоризненно, не подкопаешься. Но – голос! Я и не подумал его изменить. И рядом с человеком, который слышал и рассматривал меня раньше, затеял громкие переговоры с официанткой. Эта старая лиса тут же меня раскусила.

Я внимательно всматривался в снимок. По всем моим данным выходило, – что третий в их компании – Палкес. Личность таинственная, о которой я ничего не знаю – где он, что он и как он. Судя по фото, самый благообразный из них – красиво уложенные волосы, бородка, галстук. Лицо холеное. У Пэрайсэра черты лица крупные, грубоватые, Бреннер вообще какой-то тощий. В любом случае, мои дальнейшие шаги не имеют альтернативы: Палкес – темная лошадка, Пэрайсэр – недоступен, значит, надо подобраться к Бреннеру. Просить отпуск для встречи с родственниками я не мог – только что «встречался» с ними в Мюнхене. Как выкрутиться, чтобы попасть в Австрию?

То, что произошло дальше, выглядело совершенно невероятным. Стив пригласил меня в кабинет и сообщил:

– Ты классно провернул переговоры в Германии и Перу. Это побудило нас направить тебя в Вену, для аналогичной работы. Тебе предстоит договориться там о размещении наших групп в двух отелях – «Куммер» и «Ласточка».

Когда прозвучало последнее название, я непроизвольно вздрогнул. Меня посылали туда, куда я сам стремился. Почему – именно туда? В случайности я не верил: в Вене три с лишним сотни отелей, эти ничем не выделяются. Что-то здесь не так. За почетным заданием явно стоит отец Стива. Наверняка, он придумал такой ход – отправить этого типа, который лезет, куда не надо, к своему дружку. Но не в объятья же. Скорее всего, там заготовлена какая-то западня, ловушка. Может, они действительно считают, что я агент ЦРУ?

Что ж, отступать некуда. Тем более, что я сам рвусь в бой. Надо только четко наметить линию поведения, продумать детали – и в путь. Венский вальс продолжается. Траляля – пам-пам, траляля – пам-пам…

6. Вена. Отель «Ласточка»

Полученный опыт (в том числе, по голове) побудил меня укомплектовать свою сумку куда более тщательно, чем перед вылазкой в Мюнхен. Идея парных предметов показала себя с самой лучшей стороны, и я, исходя из смутных соображений, купил с собой в дорогу две пары совершенно одинаковых туфель. Взял запасные шнурки. Перчатки. И еще небольшой набор предметов из арсенала одинокого мужчины – белье, фотографии любимых женщин, чтиво. В маскараде на сей раз нужды не было.

В фирме мне определили базовым отель Куммер, там мне предстояло жить. Самолет приземлился в Вене в 3 часа дня, в пять я вошел в гостиницу. Холл представлял из себя приятное сочетание старины, современности и уюта. У регистратуры стояла небольшая очередь. Мужчина и женщина – явно европейского вида. А небрежный стиль одежды парня, которому как раз в данный момент оформляли бумаги на вселение, не оставлял никаких сомнений, откуда он прибыл в Европу.

Первым делом я подошел к стойке – уточнить, есть ли на меня заказ. Мельком глянул на только что заполненную парнем карточку: Конвей О`Рейли, Чикаго, США. Конечно, наш человек, за милю видно. В общем, со мной всё оказалось в порядке, я получил номер на третьем этаже и даже успел поймать директора и перекинуться с ним парой слов. Решить что-либо сходу не получалось – ему надо было согласовывать прием иностранных туристов с адвокатом и с различными службами. Условились, что встретимся через день. Говорили мы по-немецки, я был образцом вежливости и произвел на него самое благоприятное впечатление.

Вернувшись в свою комнату, набрал номер «Ласточки». Трубку взял дежурный. Я представился, он задал несколько уточняющих вопросов и попросил обождать. Минут через пять мужской голос любезно сообщил, что господин Бреннер будет рад со мной увидеться завтра между 9 и 10 часами утра.

Всё шло путем, дела двигались. Еще невыветрившиеся впечатления от австрийской кухни повели меня в ресторан, где я получил истинное наслаждение. А потом побродил по вечернему городу. Спал я спокойно.

Будильник зазвонил в 7 утра – многолетняя привычка вставать в одно и то же время. Полчаса – обязательная зарядка с нагрузкой на все основные мышцы. Душ. Завтрак в гостиничном кафе. Немного облегчил свою сумку – кое-что оставил в номере. Взятая напрокат машина стояла на соседней улице, куда и как ехать я знал – и в 9.32 я вошел в фойе отеля «Ласточка».

В регистратуре относительно Антона Шевеля из Сан-Франциско никаких указаний почему-то не оказалось. Но разобрались быстро, и улыбчивый клерк успокоил меня:
– Не волнуйтесь, пожалуйста, назначенная вам встреча состоится. Правда, придется немного обождать – шефу только что доставили с кухни завтрак, и он примет вас в своем кабинете ровно через 20 минут.
– Как к нему пройти?
– Это несложно: по коридору налево, затем еще раз налево – там из небольшого тупичка дверь ведет на лестницу. Поднимитесь на второй этаж.

Полистав газеты, я выдержал вынужденную паузу, после чего проследовал по указанному маршруту. Думал, что подступы к хозяйскому кабинету будут демонстрацией солидности и благополучия, но то, что я увидел, походило скорее на черный ход. Довольно узкое пространство, справа – деревянная стена, слева – необработанная кирпичная кладка. Между ними вверх уходят полированные ступени. Я медленно поднялся по ним, последовал поворот направо, еще пара ступенек – и узкая площадка с единственной дверью. Я постучал и услышал: «Войдите!»

Помещение, на первый взгляд, выглядело просторным. Диван, журнальный столик, кресло. Книжный стеллаж. На стене подвешен телевизор. Человек, от встречи с которым я ожидал многого, сидел, как и положено начальнику, за большим столом. Рядом стоял поднос с остатками завтрака и недопитая бутылка пива. Бреннер разговаривал по телефону. Он сделал мне приветственный знак, продолжая обсуждать какие-то поставки.

Главное, не дрейфь, сказал я сам себе. Они знают обо мне много – от Стива и его отца. Много – и ничего, потому что вся информация связана лишь с работой. А по сути я для них – задача со многими неизвестными. Мне же, в свою очередь, известно о них не больше, чем им обо мне. Так что мы на равных. В то же время это моя первая встреча с одним из моих «клиентов». На каком дипломатическом уровне она пройдет?

Бреннер положил трубку и встал из-за стола.

– Поставьте сумку возле столика, – сказал он, направляясь ко мне и пожимая мою руку. – Много слышал о вас, рад познакомиться.

Он с улыбкой взглянул на меня и неожиданно сильно толкнул в грудь. Я плюхнулся в стоявшее за мной кресло и в тот же миг увидел направленный на меня пистолет.

– Сидеть и не шевелиться! – приказал гостеприимный хозяин.

Вляпался, как дурачок, как салага, пронзила меня неприятная мысль. Недаром для кабинета выбрана комната на отшибе – никто не узнает, что тут делается. А столько было еще планов на будущее! Например, завещание составить. Всё собирался, собирался, даже первое предложение сочинил: «Я, нижеподписавшийся, Антон Шевель, находясь в здравом уме…» Правда, дальше этого дело не пошло – завещать-то нечего. И некому. Да и здравого ума не видно…

Не сводя с меня глаз, Бреннер нащупал на столе пульт управления телевизором, нажал на какую-то кнопку – включился музыкальный канал. На всякий случай, понял я. Чтобы заглушить звуки. А ведь он даже не подозревает, что носит дорогую мне фамилию.

– Кто ты такой? – негромко, но с явным привкусом ненависти прознес «мой родственник».
– Вы знаете это не хуже меня.
– Я не имя-фамилию спрашиваю. Почему за нами шпионишь? Кто тебя подослал?
– Никто меня не посылал. Наши дороги пару раз случайно пересеклись. Да и зачем мне следить за вами? Что вы мне плохого сделали?
– Не виляй, сука, – еще тише произнес Бреннер. – Не будешь говорить правду – убью.

Мысли – самые стремительные бегуны в мире. Не уступят и скорости света. За одну-две секунды их промелькнуло у меня несчетное количество: а ведь действительно может выстрелить/ если сказать правду: а не причастны ли вы ребята к гибели моих родных – тем более выcтрелит/ нести какую-нибудь лабуду бессмыcленно/ слишком прожженный он тип/ нужен абсолютно другой выход/ но какой? Решение выскочило внезапно.

– Не слишком вежливо вы встречаете гостей, – как можно безразличнее отозвался я на угрозу. – Но неужели вы считаете, что мой сегодняшний визит к вам – тайна? За кого вы меня принимаете? Моего возвращения ждут. Мы приехали вдвоем с моим другом и партнером и остановились в одной и той же гостинице.
– Врешь!
– Такие вещи легко проверить. Достаточно позвонить.

Я вынул из нагрудного кармана куртки визитку гостиницы Куммер и бросил ее на пол между нами.

– Его зовут Конвей О`Рейли, он из Чикаго, – уточнил я.

Не опуская пистолета, Бреннер поднял карточку и набрал номер.

– Извините, я ищу мистера Конвея О Рейли, но не знаю, в каком отеле он остановился. Да, я подожду… Действительно, у вас? Замечательно! Хотя – бывают однофамильцы. Откуда ваш постоялец? США? Чикаго? Как жаль… Мой – из Глазго.

Всё время, пока шел разговор, я любовался изящной формой пистолета, направленного мне в лицо. Кажется, такая бесхитростная штучка, а какие строгие линии, какой дизайн! А как впечатляет это небольшое круглое отверстие – сколько в нём философской глубины и осознания смысла жизни!

Бреннер досадливо бросил трубку. Я осмелел и подвел итог:
– Ну вот, видите, у вас нет никакого резона отправлять меня на тот свет, потому что…
– Это ничего не меняет, – грубо оборвал хозяин «Ласточки» мою тираду, – ты не ответил на мои вопросы.
– Хорошо, скажу. Я ищу тех, кто мог бы рассказать что-нибудь о судьбе моих родных. Они погибли в немецком концлагере. Говорят, вы тоже были в одном из них.
– Интересное тебе придумали прикрытие. Чей ты агент?
– Я приехал к вам с поручением, вы отлично…
– Чушь, – перебил он меня снова, – всё, что надо, мы могли организовать без тебя. Кто тебе платит за слежку за нами?
– В сумке, в наружном боковом отделении, лежат все мои документы. Можете посмотреть.

Наклонившись, он стал левой рукой отстегивать молнию на кармашке, и в како-то момент его правая рука качнулась вверх. В ту же секунду я выпрыгнул из кресла и, перехватив эту руку, попытался выбить пистолет, не касаясь его. Фокус не удался. Бреннер повалился на левый бок, а я – вслед за ним – упал на колени. Ему удалось при падении немного подтянуть к себе вооруженную руку, она опустилась до уровня журнального столика. Но я ее не выпустил. Наоборот, тут же использовал выгодное положение – резким броском тела прижал кулак с пистолетом к острому краю столешницы. Мой противник не выдержал и ослабил хватку. Этого оказалось достаточно, чтобы, используя полу куртки, вырвать пистолет и отбросить его к дивану.

Бреннер поразил меня – для своего возраста он был в отличной физической форме. Оставшись без оружия, он довольно легко вскочил на ноги – практически одновременно со мной. И продолжил схватку – на сей раз, ногой, которая с невероятной силой устремилась мне в пах. Это и погубило его. Откуда ему было знать, что во время учебы в университете я ходил на секцию самбо, и там нас учили защищаться, в том числе, от этого удара?

И теперь я действовал почти автоматически. Мгновенно отклонившись назад и в сторону, я поймал двумя руками в замок атакующую ногу чуть выше стопы и сильно крутанул ее на 180 градусов. Стоявший в этот момент на одной ноге Бреннер, конечно, не мог удержать равновесия и, поворачиваясь в воздухе, полетел на пол лицом вниз. Дальнейшее было делом техники – заломить ему руку за спину и оказаться на нём верхом. Попытки поверженного подняться легко пресекались болевым приемом.

Сумка стояла рядом. Я выловил из нее ботиночные шнурки, зубами разорвал бумажную обертку и крепко привязал конец одного шнурка к запястью бреннеровской руки. Затем, после некоторой возни, захватил и левую руку, привязал к ней второй шнурок и стянул обе веревочки в один узел за спиной лежащего. С этой минуты хозяин «Ласточки» был в моей власти.

Я перевел дыхание и достал из сумки перчатки. В них я чувствовал себя уже намного увереннее. Понадобились значительные усилия, чтобы подтащить Бреннера к креслу и усадить его туда, где недавно сидел я. Внимательно осмотрев кабинет, я заметил резиновый эспандер – весьма кстати. Мой пленник, дергаясь всем телом, уже сполз с сиденья вниз. Я водворил его на место и эспандером привязал к креслу. Теперь, наконец-то, настало время продолжить начатую беседу, тем более, что за всю нашу схватку никто не проронил ни слова.

– Я хотел у вас кое-что уточнить, любезный, – сообщил я, глядя прямо в налитое ненавистью лицо. – Вы ведь не тот, за кого себя выдаете?

Он ответил мгновенно, и это был крик:
– Подонок! Шантажист! Ты еще расплатишься за то, что сделал со мной! Немедленно развяжи меня!
– Вы неверно оцениваете ситуацию, – возразил я. Никак не получалось назвать его на «ты», каждый раз выскакивало «вы». Очевидно, срабатывала привычка уважать старших. – Вы неверно оцениваете ситуацию, – повторил я – Сейчас хозяин положения я, и отвечать будете вы.
– Я вызову полицию! Ее вызовут мои люди!
– Ничего не имею против. Замечательная идея! Я давно искал повод, чтобы обратиться к властям – у меня есть копии архивных документов, из которых станет ясно, кто вы на самом деле. Сейчас прямо потрясающий случай представить их, чтобы всё появилось в прессе и раскрутилось со всеми деталями. А полиции я объясню, что как только зашел к вам, вы направили на меня пистолет и пригрозили убить, если я не откажусь от своей затеи. Мне удалось обманным движением выбить оружие из ваших рук, завязалась борьба…

В глазах связанного появилось нараставшее беспокойство. Я сделал шаг в сторону, взял со стола бутылку, выплеснул остатки пива на пол и продолжил:
– … а защищаясь, я мог схватить бутылку и ухнуть ею по твоей голове. Я могу это сделать прямо сейчас.
– Выключи телевизор! – завопил Бреннер. – Чего он так орет!
– Ты сам включил его на всю мощность, пусть теперь орет. Так вот, убедившись после удара, что помощь тебе уже никогда больше не понадобится, я могу сам отправиться в полицию и рассказать, как я, безоружный, в целях самобороны, вынужден был схватить бутылку и применить ее. Меня оправдают, а тебя похоронят. Кстати, ты хочешь, чтобы тебя похоронили на каком кладбище – на еврейском или на немецком?

Бреннер весь обмяк и сказал неожиданно тихо, но яростно:

– Да, я немец. И ненавижу евреев. Я их уничтожал тогда и с удовольствием делал бы это сегодня. А приходилось притворяться – и кем? Евреем! Ты думаешь, это легко столько лет изображать поганого юде?
– Понимаю, это очень тяжело, – сказал я еще тише, чем он. – Евреям в лагере было легче – им не надо было притворяться. В газовую камеру – и весь разговор. И там, среди этих несчастных, ты чувствовал себя героем. Я знаю о тебе и твоих подельниках больше, чем ты думаешь. Мне нужно только уточнить кое-какие детали. И ты мне всё расскажешь.

Я решил идти ва-банк. Блефовал – свое предположение, по сути догадку, выдавал за факт. И бутылочная угроза была частью блефа. Надеялся, что страх развяжет Бреннеру язык. Однако он сидел молча, сжав губы.

Внезапно я сделал рывок вперед и, замахнувшись бутылкой, проорал требовательно-вопросительно прямо в лицо сидевшего:
– Лагерь??!
– Аушвиц, – почти автоматически выдохнул мой узник.

И сразу же его лицо стало бледным-бледным, как у покойника. Я понял, что мой выпад удался. Значит, он там был… Я предполагал, что будет Майданек. Или Собибор.

Я был напряжен не меньше, чем он. Но сказал как можно спокойнее и убедительнее:

– Обещаю – всё, о чём ты расскажешь, останется между нами. Это касается только меня и никого больше. После твоей исповеди я уйду. Единственное условие – ты должен говорить правду. Ты понимаешь – моей осведомленности хватает, чтобы отличить истину от лжи.

Помолчав, я добавил:

– Каждый человек обязан хотя бы раз в жизни совершить честный поступок. Сделай это сейчас.

Я почти физически ощущал, как в нём борются разные чувства – недоверие, долг, злоба, страстное желание мести и – неуверенность.

– А если не расскажу? – выдавил он из себя.
– Тогда ты поставишь меня перед выбором. Или ввести в действие сценарий с бутылкой – кстати, беспроигрышный вариант. Там, у дивана, валяется пистолет, на котором отпечатки только твоих пальцев. Или запустить программу рассылки материалов в СМИ всех заинтересованных стран – о происхождении ваших фамилий и еще кое о чём.

Он опустил голову, посидел так несколько секунд – и заговорил. Быстро, перескакивая с одних событий на другие, возвращаясь назад, кляня каких-то незнакомых мне людей, сожалея и торжествуя. У него накопилось немало тайного; по-видимому, оно угнетало его, и теперь он использовал возможность освободиться от него. Но это не было признанием вины или раскаянием – всё, что он, точнее – они, делали, оценивалось как безусловно правильное. Начиная с лагеря…

Я мог быть доволен – моя версия подтвердилась. Узнал то, о чём подозревал, даже больше. Но радости почему-то не было. Дикая, необъяснимая ненависть исходила от этого человека. Свое прошлое он притащил в настоящее и явно намеревался протолкнуть его в будущее.

Мне пора было уходить. Я медленно прошелся по кабинету. На столе в пачке писем – несколько из Израиля от одного и того же адресата. Фамилия неразборчива, язык немецкий. Не от Палкеса ли? На подносе – грязная тарелка, чашка из-под кофе, кетчуп, графинчик с растительным маслом. Смутная идея промелькнула в моем мозгу.

Я вышел из-за стола, взял свою сумку и вернулся с ней к рабочему месту хозяина гостиницы. Тот внимательно следил за мной из кресла. Сумку поставил на пол вне его видимости, туда же опустил поднос. Затем подошел к стеллажу, сгреб охапку книг и вывалил ее на столе. Литература у господина Бреннера оказалась на двух языках. Я отобрал книги, напечатанные еврейскими буквами. Конечно, я в них абсолютно ничего не понимал, но для предпринятого мною маневра это значения не имело. Отобрав несколько книг, я попытался всунуть их в сумку, но потом передумал и оставил на столе.

Бреннер видел всё, что я делал, за исключением одного маленького эпизода: устраивая поднос на полу, я успел переставить графинчик с маслом в свою сумку.

– Я ухожу, – сообщил я. – Пульт от телевизора, на всякий случай, вынесу и положу на лестнице. У тебя будет время под музыку обдумать свои шаги и принять правильное решение. Ты сам сумеешь освободиться и распутать узлы у себя за спиной. Мой совет: приведи себя в порядок и забудь о нашей встрече. Надеюсь, без меня ты не будешь скучать.

Я спускался вниз не спеша, с остановками. Дверь в кирпичной стене, ведущая наружу, выглядела запущенной. Я попробовал поднять железный засов – он пошел вверх неожиданно легко. Толкнул дверь – она сразу поддалась. Как видно, этот ход использовали для свиданий, которые предпочитали не афишировать. Я захлопнул дверь, но опускать засов не стал. И вышел в гостиничный коридор – тем же путем, каким попал из него на лестницу. Через минуту я был на улице, прошмыгнув незамеченным мимо дежурной.

Первым делом в машине снял перчатки и всунул их в пластиковый мешок. Добрался до одной из торговых улиц в направлении, противоположном моей гостинице. Купил там кроссовки, переобулся в них, а перчатки и свои туфли по одной выбросил в мусорные урны в разных местах. Вернувшись в свой номер в отеле Куммер, опять переобулся – в имевшуюся у меня вторую пару туфель, идентичных первой. Перекусил – тем, что успел купить по дороге. Включил телевизор, выбрав какой-то крутой детектив. И стал ждать.

Полиция появилась через 43 минуты. Оперативно работают ребята, подумал я. Их было трое. Старший обратился ко мне на английском и потребовал документы.

– В чём дело? – спросил я.
– Сегодня утром вы имели встречу с владельцем отеля «Ласточка»?
– Да.
– Чем она закончилась?
– У нас был обычный деловой разговор. Когда мы его завершили, я ушел.
– Во сколько?
– Не помню точно. Где-то около одиннадцати двадцати.
– Вы последний, кто видел хозяина «Ласточки». Господин Бреннер мертв. Некоторые сопутствующие обстоятельства побуждают подозревать вас в причастности к его смерти. Вот ордер на обыск.
– К сожалению, я еще не являюсь гражданином США, однако у меня статус постоянного жителя. Я прибыл в Вену с поручением от моей американской фирмы. Оно предусматривало упомянутую вами встречу. Я не имею никакого отношения к печальному происшествию в «Ласточке», о котором вы мне сообщили. И заявляю протест. Прошу занести это в протокол обыска.

С подчеркнуто безразличным видом я отвернулся к окну, пока двое из прибывшей команды тщательно обшаривали номер, заглянув под кровать, в унитаз и даже отвинтив решетку воздушного отопления.

Явно огорченный безуспешным обыском, старший заявил:
– Извините, но мы вынуждены попросить вас проследовать с нами на место происшествия. Для уточнения некоторых деталей.
– Понимаю, это ваша работа. Буду рад, если смогу чем-нибудь помочь.
– Полагаю, вы были утром в этой же одежде, что и сейчас?
– Конечно, у меня другой нет. А какое это имеет значение?
– В нашем деле никогда не угадаешь, что имеет значение, – туманно заметил полицейский.

В «Ласточке» меня завели в офисное помещение и первым делом взяли отпечатки пальцев. Затем попросили снять верхнюю одежду и туфли и увезли на экспертизу. И, наконец, появился человек в штатском, который представился следователем по уголовным делам.

– Это допрос? – спросил я.
– Не будем уточнять, – уклонился он от прямого ответа. – Давайте просто побеседуем. Вы знаете больше, чем я, вот и поможете мне.
– Давайте, – согласился я. – Только всё будет наоборот – вы просветите меня, поскольку мне ничего не известно о случившемся.

Битых два часа наш разговор напоминал дуэль на шпагах. Следователь бросался в атаку, стремясь хитроумными выпадами наколоть меня, но его удары не достигали цели. Он то уходил в сторону от темы, то внезапно возвращался, пытаясь меня поймать. Я же неотступно стоял на своём: встреча была согласована, обсуждали детали размещения туристских групп. Продолжалось это до тех пор, пока кто-то не заглянул в дверь и не позвал моего мучителя. Он вернулся минут через пятнадцать и сообщил:
– Скоро вам принесут одежду, и тогда мы еще немного поболтаем.
– Скажите, а вы сегодня обедали? – отозвался я.

Он сообразил быстро:
– Я попрошу, чтобы вам принесли поесть. Но учтите, за ваш счет.
– За мой счет, за ваши деньги, – парировал я.
– Что? – не понял он.
– Юмор, – ответил я.

Время тянулось медленно. Я уже был сыт, одет и обут, на улице начало темнеть, когда снова появился следователь. После нескольких ничего не значащих фраз он вдруг спросил меня:
– Вы меняли шнурки в туфлях?
– Нет. С чего вы это взяли?
– В кабинете Бреннера нашли шнурки с отпечатками ваших пальцев.

Я улыбнулся:
– Тут совсем другое. Мы обсуждали возможность несложного альпийского похода для некоторых наших групп. И Бреннер затронул вопрос крепости узлов при передвижении в горах в связке. Вы понимаете, безопасность – прежде всего. Уменя как раз в сумке были запасные шнурки. И я их использовал для демонстрации морских узлов. Вот и всё.
– Интересно, – пробормотал следователь. – Минуточку.
Он вышел и вскоре вернулся с веревкой:
– А меня вы можете научить?
– С удовольствием.

И я показал класс, быстро завязав восемь разных видов узлов – с подробным объяснением.

– Спасибо! – с чувством проговорил специалист по уголовникам. – В общем, пока ваша причастность к смерти господина Бреннера не подтверждается, но это не окончательный вывод. Вы должны дать подписку о невыезде.

Бумагу я подписал.

Через три дня меня отпустили восвояси. В уже почти родной Калифорнии, едва я успел открыть дверь в уже почти родную фирму, как Стив немедленно позвал меня.

– Что случилось в Вене?
– Судя по вопросу, ты знаешь, что случилось. Но произошло это после моего ухода. В детали меня не посвящали.
– Странно, – задумчиво проговорил Стив. – Бреннер был старым другом отца. Еще с лагеря.
– Возможно, у него были неприятности, – заметил я. – он был не в настроении. Никогда не знаешь, что случится с тобой не то что через день, а даже через минуту.

Больше вопросов мне Стив не задавал.

В тот момент я был абсолютно убежден, что никто никогда не узнает правду об этой истории. И если бы кто-нибудь сказал мне, что расскажу ее я сам, и довольно скоро, я бы воспринял такое заявление как неудачную шутку.

7. Сан-Франциско. Забытая опера Верди

Откровения Бреннера, полные ненависти и потрясающих подробностей, побудили меня предпринять более решительные действия. Это была не месть, скорее – возмездие. Мною двигало естественное желание справедливости – то, что называется «призвать к ответу». В отношении самого Бреннера некие тайные силы уже привели приговор в исполнение. Но передо мной еще оставались две мрачные фигуры. Следующей на очереди была ближайшая из них – виноградарь и специалист по ароматным винам Наум Пэрайсэр.

Правда, «ближайший» далеко не всегда значит «самый доступный». Я уже два года, как ни старался, так и не смог даже подступиться к нему, не говоря уже о том, чтобы выйти один на один. А дважды еле унес ноги от его помощников. И теперь я вставал утром и ложился спать вечером с одной мыслью: «Как?» Перебирал десятки легальных ходов и подходов, ворошил в памяти уйму прочитанных когда-то детективов, но все попытки придумать что-нибудь толковое, заводили в тупик. Помог, как это нередко бывает, случай.

Фирма наша выбилась в число преуспевающих, и Стив решил покорить еще один удаленный регион. После распада соцлагеря страны Восточной Европы уже пришли в себя, но еще не полностью встали на ноги. Зато все, как одна, решили что в поисках источников средств разумно сделать ставку на туризм. Однако в силу обстоятельств они вынуждены были предлагать стандартные услуги – отели, экскурсии, санатории – по более низким ценам, чем остальная Европа, где этот мощный бизнес уже давным-давно являлся стабильным, налаженным по высшему разряду.

Учитывая эти факторы, Стив отправился в длительную поездку в Чехию, Венгрию, на Балканы. Вместо себя он оставил нашего менеджера, Эмили – заниматься повседневными делами по приему и отправке групп. Она перекочевала из общей офисной комнаты в кабинет шефа, и когда надо было что-то срочно решить в городе, посылала туда меня. В ту среду, перед концом работы, Эмили попросила меня зайти к ней на пару минут.

– Понимаешь, Антон, тут такая история вышла. Мне надо завтра отлучиться.
– Нет проблем, – пожал я плечами. – Я всегда на подхвате.
– Проблемы есть – меня не будет весь день.

И она честно раскрыла подоплеку своего исчезновения. Ее муж работал в какой-то набирающей силу фирме в Силиконовой Долине. Только что получил высокую должность. В четверг у них неординарное событие – приезжают инвесторы и заказчики. Сначала намечена деловая встреча, а затем прием в неформальной обстановке, с женами и мужьями. Для компании очень важно показать себя с лучшей стороны.

– Прием начнется в час дня, – уточнила Эмили. – Так что, сам понимаешь, у меня всего несколько часов, чтобы привести себя в надлежащий вид. Поэтому я тебе сейчас отдам ключи, завтра будешь отвечать на все звонки и e-mail-ы.

Прощаясь, она обронила:

– Докладывать об этом Стиву совсем необязательно.

Так на один день я оказался в кресле шефа. С утра запросы и просьбы посыпались как из дырявого мешка. Разбираться с ними не представляло особых трудностей – ситуации знакомые, встречались не раз. Потом наступило затишье.

От нечего делать я стал просматривать электронную почту Стива. Как все мы, он часть поступающих писем стирал, а многое оставлял – с информацией, которая может пригодиться в будущем. Мое внимание привлекло сообщение из оперного театра, о том, что заказ для мистера Наума Пэрайсэра выполнен и билет выслан. Проследив почту в обратном направлении, я нашел среди более ранних e-mail-ов этот заказ – на премьеру оперы Верди «Симон Бокканегра» в Сан-Франциско. Были указаны ряд и место в середине партера.

Так поступают многие – на сайте театра всегда можно найти схему зала с проданными и свободными местами и выбрать то, что тебе подходит. Почему заказан всего один билет – ясно, мать Стива умерла, когда ему не было еще и двенадцати. Немного удивило отношение к престижу: богатый человек, ему бы сидеть в ложе, а он предпочитает партер. Потом дошло: не хочет быть на виду. В ложе он почти как на сцене, а в стройных зрительских шеренгах отдельный человек незаметен среди общей массы. Что же касается стоимости билета, то на эти места она тоже зашкаливает.

Вообще-то – рядовая информация, и поначалу она меня не зацепила. Про такую оперу я никогда не слышал. К тому же раздался звонок, речь шла о проблемах с транспортом, и я отвлекся. Уже дома, анализируя прошедший день, я задержался на том, случайно прочитанном e-mail-е. И вспомнил давний разговор.

Дело было зимой. Мы подводили итоги года и намечали планы на будущее. Кто-то высказал свежую мысль: сан-франциская опера славится в мире и стоило бы для туристов из других стран организовать такой сервис – посещение спектаклей по заранее заказанным билетам.

– Хорошая идея, – согласился Стив. – И не только для иностранцев, для своих тоже. Хотя я терпеть не могу оперу, чем не раз огорчал моего отца. Он – фанат, не пропускает ни одной премьеры и ни одной знаменитости.
– Я тоже не большой любитель этого вида спорта, – признался я. – Как-то не привили мне любовь к нему с детства. В нашей деревне всё больше частушки пели. Или песни советских композиторов.

Идею тогда приняли, и фирма включила новый вид услуг в свою рекламу. Но сейчас меня всколыхнуло совсем другое. Я вдруг понял: это шанс, и упускать его никак нельзя. До премьеры «Бокканегры» оставалось чуть больше месяца. Я бросился к компьютеру и открыл нужный мне сайт театра. Место рядом с Пэрайсэром, слева от него, было еще свободно.

На следующий день, вернув утром ключи Эмили, я отпросился на часок. В кассе оперного купил два билета. Один – на то самое свободное место, второй – на «Кармен», на балкон. Надо было вжиться в образ завсегдатая.

«Кармен» шла через неделю, в воскресенье. Я надел свой единственный парадный костюм и появился на верхотуре среди публики, одетой весьма свободно. Как это ни странно, спектакль меня заинтересовал. То, что я увидел, совершенно не соответствовало моим прежним представлениям. Когда я еще учился в Минске, меня пытались затащить в оперный, но я успешно противостоял этим натискам. Девчонки рассказывали про красавцев-мужчин, которые пели на сцене арии своим возлюбленным, а те выглядели чуть ли не вдвое старше их и намного солиднее. Здесь же молодая, яркая Кармен и ее поклонник Хозе представляли великолепную пару. Меня даже захватило исполнение.

Но я не дал себе расслабиться. Не для этого я сюда пришел. Главным для меня было само здание. Изучил специфику балкона и первого этажа, холлы, коридоры, закоулки, всё внимательно рассмотрел и запомнил.

Оставшийся до премьеры месяц провел с пользой. Созревший за пару ночей план казался заманчивым, но кое-чего мне еще не хватало. Обошел весь Сан-Франциско, объездил близлежашие города, и в одном из них, в букинистическом магазине, нашел, наконец, то, что искал. Это была изданная еще до Второй мировой войны книга о всех 26 операх Джузеппе Верди. О каждой – замысел, сюжет, либретто, музыкальные особенности. Первая постановка и дальнейшая судьба. Знаменитые исполнители. Плюс ко всему – прекрасные иллюстрации.

Конечно, я понимал, что пускаюсь в очень рискованное предприятие. Мистер Пэрайсэр меня видел и знал. Следовательно, сидя рядом с ним, я должен быть абсолютно неузнаваемым. Внешний вид сложностей не доставил – новый парик, бородка, бакенбарды, темные очки. Серая рубашка, серая куртка – неброский наряд. Но основное – голос, и тут я применил элементарную процедуру. Накануне простоял полчаса под холодным душем, затем вышел на улицу под пронизывающий ветер. После этого хрипел так, что меня бы и мать родная не узнала.

В день премьеры я пришел в театр минут за десять до начала спектакля, достал из небольшой сумки книгу про Верди и стал ее просматривать, задерживаясь на наиболее ярких страницах. Это не могло не привлечь внимания сидевшего справа от меня Пэрайсэра, он с интересом поглядывал на иллюстрации. Люстры стали медленно гаснуть, я закрыл томик, который остался у меня на коленях, и – действие началось.

Генуя. 14 век. Восставший народ отбирает власть у аристократов. Симон Бокканегра – бывший пират, плебей, становится дожем – правителем города. Его личная жизнь трагична: возлюбленная, дочь богатого патриция Фиеско, умирает во дворце отца, а внучку – Амелию – похитили неизвестные.

Проходит 20 лет. Симон, всё еще городской голова, узнает тайну похищения – его Амелия стала приемной дочерью в знатном семействе. И хотя она по происхождению плебейка, в нее влюблен молодой патриций. Но девушку присмотрел себе в жены, не зная, кто она, соратник Симона Бокканегры, Паоло, ставший его канцлером. Он посылает доверенных с заданием украсть девушку и доставить к нему. Заговор раскрывается, Паоло наказан. Униженный, он жаждет мести и подсыпает в кубок Симона медленно действующий яд. А в Генуе опять восстание, и на сей раз побеждает дворянская партия во главе с Фиеско…

С сюжетными поворотами действия я познакомился раньше, на интернете, и это помогало понять происходящее на сцене. Иначе было бы сложно – пели на итальянском, сбоку на экране появлялся перевод на английский, надо было успевать смотреть туда и сюда. Мой сосед, поглощенный зрелищем, восторженно реагировал на какие-то вокальные всплески, до понимания которых я, честно говоря, еще не дорос.

Когда закончился первый акт и зажегся свет, я поднялся, поискал глазами, где бы пристроить книгу, и положил ее вместе с сумкой на сиденье.

– Вы – в фойе? Погулять? – обратился ко мне Пэрайсэр.
– Да, надо глотнуть свежего воздуха.
– Можно, я пока посмотрю вашу книгу?
– Конечно, – ответил я. – Берите.

И отправился бродить по коридору. Вернулся я после третьего звонка, как раз к поднятию занавеса.

На сцене разгорались страсти – любовь, ревность, обман, но я смотрел на двигающихся и что-то поющих героев – и ничего не воспринимал. На этом зрительно-звуковом фоне я мысленно видел только одну бегущую строчку: получилось или нет? Эта мысль мучила и терзала меня, обрастала предположениями и деталями, потом снова высвечивалась в чистом виде: да или нет?

Если вы никогда не сидели на горячей сковородке – попробуйте. Сядьте на холодную и включите ее так, чтобы она медленно и постепенно нагревалась. И поставьте себе условие: не вставать 45 минут.

Я еле досидел до конца акта. Всунул книгу в сумку и быстрым шагом направился к туалету. Пришлось немного постоять в очереди. Попав внутрь, занял кабинку. Снял и спрятал темные очки. Достал другой парик и заменил им тот, в котором явился в оперу. Выждал некоторое время. Публика в туалете меняется быстро, поэтому никто не заметил, что вошел в кабинку мужчина с одним обликом, а вышел с другим. Я еще некоторое время постоял на улице перед входом среди докуривавших сигареты зрителей и зрительниц. А когда все направились в зал на последний акт, спокойно дошел до стоянки, сел в машину и вернулся домой – в тесную, но уютную комнатку, которую я снимал у пожилой семейной пары.

Через день, листая свежий номер газеты «Сан-Франциско кроникл», я обнаружил любопытную заметку. Называлась она «Два трагических финала – на сцене и в зале» и начиналась так: «Позавчера в сан-франциской опере состоялась премьера нечасто исполняемой оперы Верди «Симон Бокканегра». Сюжет ее построен на действительных событиях».

Дальше шел краткий пересказ либретто, отмечалось, кто и как пел ведущие партии. Но особый интерес для меня представила вторая половина статьи: «Публика тепло встретила исполнителей и постановщиков этого замечательного спектакля. Зрители расходились не спеша, обсуждая особо эмоциональные сцены. Когда зал опустел, администратор заметил в середине партера одинокую фигуру, которая продолжала сидеть на своем месте. «Наверное, уснул», подумал он и, подойдя к спящему, попытался вежливо его разбудить. Тот, однако, не реагировал на голос и похлопывание по плечу. Страшное предположение мелькнуло в мозгу работника театра. Он наклонился к нему вплотную – и не услышал дыхания. Зритель был мертв.

Немедленно вызвали полицию и медиков. Первое обследование показало, что мужчина скончался от сердечного приступа. Известно, что умерший, мистер П., являлся завсегдатаем, не пропускавшим ни одной оперной премьеры. Возможно, трагические события, происходившие в финальной части спектакля, послужили причиной сильного возбуждения и сердечного срыва уже немолодого человека.

Члены его семьи говорят, что у покойного не возникали проблемы с сердцем, что подтверждается и записями в его медицинской истории. Однако, одно дело – спокойная обстановка дома или врачебного офиса, а совсем другое – быть свидетелем великолепно сыгранной трагедии. Искусство – великая сила.

Во всяком случае, полиция, как обычно в таких случаях, проводит расследование».

Я аккуратно вырезал заметку и спрятал ее в свою папку. Что ж, остается только пожелать успехов полиции. Но вряд ли она найдет что-нибудь новое – диагноз поставлен правильно.

Все мы в фирме выразили глубокое соболезнование Стиву. Он был озадачен неожиданной смертью отца, но внешних признаков сильных переживаний не проявлял. Очевидно, гораздо больше его волновала возникшая перед ним дилемма: продать винодельню или сохранить и заниматься ею?

И все-таки… И все-таки через несколько дней после похорон, когда я сидел в кабинете Стива, он поперек нашей деловой беседы вдруг задумчиво проговорил, глядя в сторону:

– Странно как-то получилось… И непонятно. Услышать бы кого-нибудь, хотя бы одного человека, который при этом присутствовал…

И, повернув голову, ожег меня пронзительным взглядом:

– Вы там, случайно, не были?

Я чуть не купился, но вовремя перехватил уже готовое вырваться «Нет» – и затолкал его поглубже, в какую-то извилину.

– Что вы имеете в виду? Где? – участливо отозвался я.
– В опере. На том спектакле, – подчеркнул, не отводя глаз, Стив.

Я изобразил на лице крайнее недоумение:
– С какой стати? Терпеть не могу оперу. Кажется, я даже когда-то говорил вам об этом.
– Очень странная история, – протянул мой шеф.

И мы вернулись к преванной беседе.

А я дома поставил в клеточке с фамилией Пэрайсэр крестик. Второй жирный крестик на листе. Теперь в моем списке «родственников» остался единственный клиент. Тот, которого предстояло искать, скорее всего, в Израиле. Израиль, конечно, маленькая страна. Особенно, на карте. Но попробуйте найти там человека, если вы о нём ничего не знаете.

8. Эйлат. Любовь до гроба

События последних дней заставили меня жить в неослабном напряжении. Но когда всё кончилось, я ощутил зияющую пустоту вокруг себя. Ни друзей, ни врагов, ни просто добрых знакомых. Конечно, тут было немало русских – бывших соотечественников. Но наши пути не пересекались – я работал и общался с коренными американцами.

А где-то, по нынешним меркам, не так уж далеко – всего семь с небольшим тысяч километров, 10 часов лету, жила Изабель. Я почувствовал такое острое желание увидеть ее, услышать ее теплый голос с неистребимым испанским акцентом, что казалось – брошу дела, явные и тайные, распрощаюсь с потрясающим городом Сан-Франциско и умчусь в Перу. Но разум приструнил эмоции: опасность не миновала. Не спеши – всему свое время.

Между тем, Стив, уже закрепившийся в Болгарии и Чехии, изучал возможности республик бывшей Югославии. Он раздумывал над двумя видами отдыха – либо в горах и на море, либо ошарашить туристов достопримечательностями нескольких соседних стран. Для того, чтобы оценить ситуацию на месте, он решил отправить туда своего эмиссара. О чём и объявил на общем собрании:

– Полагаю, найдутся желающие посмотреть этот чудесный край.

Однако мои коллеги не разделяли энтузиазма шефа и не спешили откликаться на его призыв. На Балканах всё еще было неспокойно, и они явно предпочли бы любоваться этим чудесным краем по телевизору. В воздухе повисло некоторое напряжение, и я решил снять его героическим поступком.

– Каждый из нас, – сказал я, – желал бы стать посланником фирмы, но боится обидеть товарищей, которые тоже хотели бы поехать. И всё же я надеюсь, что меня простят. Я готов отправиться хоть в Сербию, хоть в Черногорию.

Все сразу воспряли:
– Конечно, езжай! Ты заслужил!
– Снимешь там видео и покажешь потом нам.
– Замечательная мысль насчет видео, – подключился и Стив с просветленным лицом.

Одним словом, и волки сыты, и овцы целы. Но и я не был жертвой, мною двигал свой тайный интерес. Выступив в нужный момент добровольцем, я заслужил некоторую фору у шефа. И Стив легко согласился, когда я сказал, что сам спланирую всю поездку. В итоге она выглядела так.

Вылетаю в Европу из Сан-Франциско самолетом Люфтганзы, с пересадкой во Франкфурте, до Будапешта – ближайшей точки к моим республикам. Оттуда добираюсь до них местным транспортом. Три недели езжу по туристским местам, выбираю наиболее подходящие, с учетом ментальности американцев. А обратный путь проделываю по такой схеме: на лайнере голландской авиакомпании KLM из Будапешта в Амстердам, оттуда – в Лиму, куда прибываю в пятницу. Два дня отдыхаю от трудов в перуанской столице и в понедельник возвращаюсь в Сан-Франциско. Последний перелет оплачиваю сам, остальные – за счет фирмы. Очень симпатичный маршрут. Как говорили когда-то, из Киева в Жмеринку через Париж.

Всё прошло, как намечено, почти без сбоев. В пятницу вечером в аэропорту Лимы меня встретила Изабель. У нас было всего два дня. Мы давно не виделись и мстили разлуке по полной программе. В субботу после обеда, когда наступило относительное затишье, Изабель мимоходом бросила:

– Как там твой подопечный?

Я достал из чемодана папку, вынул из нее газетную вырезку и молча положил перед ней. Прочитав отчет из оперного театра, моя верная подруга восхитилась:
– Ну и ну! Чудеса в решете. Как это получилось?
– Техника 16 века. Когда-нибудь расскажу.
– Значит, остался один, – резюмировала она. – Это уже легче. Есть надежда, что до нашей свадьбы осталось совсем немного?
– Если бы… Я не знаю, где его искать.
– Кажется, ты говорил про Израиль.
– Ну и что? Поехать туда и в каждом городе искать мужчину по фамилии Палкес?

Наступило молчание.

– Как он выглядит?

Я извлек из папки фотографию, сделанную в Мюнхене, где он сидит рядом Паризером. Изабель долго всматривалась, зачем-то поворачивала снимок то влево, то вправо и, наконец, спокойно подвела итог:

– Кажется, одного из них я знаю.

Мне показалось, что я ослышался.

– Из этих? Ты не можешь их знать.
– Левый – это Пэрайсэр?
– Да.
– Я так и думала. Правый – мой знакомый. Только его фамилия не Палкес, а Шульзингер.

Я сразу успокоился:

– А я что говорил? Бывают очень похожие друг на друга люди. Ошибиться легко.

– Не спорю. Тем более, что ошибаешься ты. Я его видела – правда, всего один раз – в прошлом году.

Тут уже сомнения захлестнули меня. А вдруг это действительно не Палкес? Впрочем, нет, их было трое, и косвенное подтверждение своей версии я получил в том венском разговоре с Бреннером.

– Кто он такой, этот тип, с которым ты знакома? – я внимательно посмотрел на Изабель. – Может, твой поклонник? Мужчина-то он представительный.

– Ты уже меня к любому старику ревнуешь. У нас были постоянные клиенты в Аргентине. Через нашу фирму они часто посылали группы молодых людей в Европу. Организатором поездок был человек по фамилии Шульзингер. Общались мы по телефону, я его никогда не видела. А год назад, в апреле, он вдруг появился в нашем офисе и сообщил, что переезжает в Израиль. Но связи с нами терять не хочет.

Теперь мы вдвоем уставились на фотографию, относительно которой еще десять минут назад мне всё было ясно. Я развел руками:
– Совершенно непонятная ситуация – и он, и не он. А можно узнать о нём что-нибудь конкретнее? Давно ли в Аргентине, чем занимался?
– Я попробую. У меня есть подруга в Буэнос-Айресе. Как-то приезжала сюда, я возила ее в Куско, в Мачу-Пикчу. Она поможет.
– И всё-таки, – по ходу разговора у меня возникли некие, еще не ясные мне самому варианты, – и всё-таки попроси ее одновременно с поиском данных про Шульзингера обратить внимание на фамилию Палкес. Может, ей что-нибудь попадется под руку.
– Ладно. Но учти – это займет время.
– Ничего не поделаешь. Надо выяснить – это ложный след или зацепка. Других кандидатов у нас сейчас просто нет. И не забудь послать ей фотографию нашего героя. Я тебе оставлю снимок, сделай копию так, чтобы на ней он был один.

В понедельник мы прощались, не зная, когда увидимся снова. И ей, и мне надоела моя кочевая жизнь. Я вернулся в Сан-Франциско, отчитался перед шефом и стал ждать.

Мы регулярно перезванивались с Изабель, не затрагивая тему Палкеса. Прошел месяц, начался другой, и однажды, подняв трубку, я услышал:
– Это он.
– Но…
– Это не телефонный разговор, сам понимаешь, – перебила меня Изабель. – Когда ты обнаружил то письмо с его любовными признаниями и устроил мне сцену, я решила доказать, что ты ошибаешься. Надеюсь, ты не забыл тот скандал?

Я понял: она выстраивает легенду.

– Еще бы! Найти такой компромат у любимой женщины!
– Одним словом, я попросила подругу выступить свидетелем. Она будет у меня через три дня, семнадцатого. Жду твоего появления.
– Обязательно буду.

Я прилетел вовремя и надеялся застать Изабель одну. Однако, когда я вошел в квартиру, навстречу мне поднялась яркая женщина, на первый взгляд, ровесница моей избранницы. Этих испанок, штампуют, что ли, по одному шаблону, подумал я. Хозяйка дома представила нас друг другу.

– Мой американец, Энтони. А это – Мария, она работает в Буэнос-Айресе в турбюро, с которым мы дружим.
– Рада помочь, – сказала гостья. – Вам обоим. Всякие подозрения лучше устранить в самом начале.
– Скажу честно, – доверительно сообщил я, глядя в черные аргентинские глаза, – когда я прочитал – случайно, обратите внимание – случайно! – письмо этого Шульмастера с недвусмысленным предложением…
– Шульзингера, – поправила меня Изабель.
– Не имеет значения, – отрезал я, – когда я прочитал его, моему возмущению не было предела. Я не знаю этого типа и знать не хочу. Я намерен жениться. Но у меня такая работа – приходится много ездить. Что ж это будет – я в Европу, он – сюда?
– Я давно знакома с Изабель и развею все ваши сомнения.
– Но учтите, – повысил я голос, – одними лишь словами меня не убедите. Наплести можно, что угодно, особенно для любимой подруги.
– А что я тебе говорила!- торжествующе воскликнула Изабель.
– Вижу, вы человек недоверчивый. Но здесь особый случай, – и Мария подняла расстеленную на столе газету. Под ней оказалась россыпь светокопий.

То, что я услышал дальше, меня не очень удивило, хотя речь шла о далеко не ординарных вещах. Около года назад в Аргентине вспыхнул нешуточный скандал. Были раскрыты случаи массового сексуального насилия над несовершеннолетними. В поднявшейся в СМИ буре подчеркивался отвратительный факт: изощренным педофилом оказался пожилой еврей. Его фамилия была Палкес. Обстоятельства дела, судя по газетным публикациям, подтверждали, что продолжалась эта история не один год и была организована безупречно.

Сеньор Палкес владел большим ранчо в глубинке, километрах в двухстах от столицы. Как-то на телевидении появилась реклама, что там создается оздоровительный лагерь для детей по типу скаутских. Свежий воздух, прекрасная пища, спортивные игры – всё это привлекло внимание многих состоятельных родителей. Тем более, что решалась извечная проблема – куда девать детей на каникулах. Вскоре лагерь стал популярным. Действительно, очень удобно: отвез свое чадо в начале лета и привез его домой в конце свежим и окрепшим.

Так продолжалось долгое время, на ранчо приезжали корреспонденты и писали восторженные репортажи. Пока однажды одна девочка не поделилась с мамой деталями своего замечательного отдыха…

В полиции сначала не хотели верить возмущенной и взволнованной маме. Пытались допросить ее дочку, но та отказалась отвечать на вопросы. Без доказательств никаких действий нельзя было предпринимать. Уже начались занятия в школах, и следователь, которому поручили дело, стал выявлять бывших скаутов и допрашивать их поодиночке. Первые результаты оказались обескураживающими – ни одного подтверждения обвинений. Плавали, играли, развлекались. Может, рассказ маме о прелестях секса – просто фантазия девчонки с богатым воображением?

Но именно эта стойкость и единодушие опрашиваемых показались следователю подозрительными. Так не бывает, чтобы в коллективе подростков не было абсолютно никаких отклонений и нарушений. Он сменил тактику и как-то, наткнувшись на очень здравомыслящую девочку, доверительно поделилися с ней: «К нам поступили сведения, что парень, прошедший через ваш лагерь,замешан в преступлении с применением оружия. Нас это очень волнует. Одна воспитанница сообщила, что вы там занимались сексом. В этом как раз нет ничего особенного, нормально для вашего возраста. Но оружие…» Прием сработал, ему удалось узнать кое-какие детали. Оперируя ими в последующих беседах, он докопался до истины.

Картина, нарисованная им перед своим начальством, поразила даже этих людей, сталкивавшихся с отъявленными и хитроумными мафиози.

На ранчо были созданы два отряда. Мальчиков принимали с 14 лет, у них была своя программа – военноспортивная. Девочек брали с 12 лет, они жили отдельно и занимались своими делами. Вместе дети собирались на линейки, которые проводил сам Палкес. На них он обязательно хвалил всех воспитанников, утверждая, что с каждым днем они поднимаются всё выше и выше по сравнению с их сверстниками. Вы становитесь элитой, провозглашал он, вы уже элита. Вы – ядро, лучшие люди нации. Вы должны держаться сплоченной, сильной группой, готовые поддержать друг друга. Один за всех, все за одного! Таким образом вы будете способны добиться самых высоких позиций в стране.

Подросткам нравилось быть особыми. К концу сезона они уже верили в свою исключительность и право руководить более слабыми. А в качестве средства, цементирующего отношения, Палкес избрал секс.

В лагере была установлена свобода сексуальных отношений – кто с кем хочет. Участвовали в этой вольнице на равных и инструкторы – двадцатилетние парни и девчата. Но самым почетным в девчоночьем отряде считалось приглашение на ночь к командиру – самому Палкесу. А того интересовали все возрасты…

Когда полиция нагрянула на ранчо, воробышек уже упорхнул. Впоследствии выяснилось – те подростки, которых опрашивал следователь, тут же звонили своему бывшему начальнику и гордо докладывали, что ничего предосудительного о лагерных порядках не говорили. Но Палкес быстро сообразил, что лавочку надо закрывать. Кольцо вокруг него сужалось. Он срочно продал ранчо одному из соседей – по дешевке, но за наличные. Сообщил покупателю, что решил заняться образованием черных детей и уезжает в ЮАР. Стоял апрель, в южном полушарии только что кончилось лето. 12 марта в Аргентине начался учебный год. Именно тогда Палкес прилетел в Лиму. Очевидно, он имел второй паспорт на имя Шульзингер. О том, что это не настоящая, точнее – не единственная его фамилия – Изабель просто не знала. Знойная перуанка произвела на любителя малинки сильное впечатление, и он признался ей, что направляется в Израиль – в расчете на более близкие контакты в будущем.

Об этих деталях мы говорили с Изабель вечером того же дня, после того как она проводила свою подругу в Буэнос-Айрес. Шульзингер после своего визита прислал ей письмо уже из Эйлата, написанное в довольно откровенном тоне. Она ответила, но набором общих фраз – терять контакты, необходимые для работы, не стоило. Аргентинские группы продолжали ездить в Израиль, хотя гораздо реже. Принимала их теперь небольшая гостиница, которой владел Шульзингер.

Надо отдать должное Изабель – она поступила мудро. Выполняя мою просьбу, не стала нагружать подругу поиском, а сформулировала задачу дипломатично: «От нашего общего клиента было письмо – сама понимаешь, о чём может писать мужчина. К несчастью, этот листок попался на глаза моему другу Энтони. Он психанул. Помоги найти какие-то веские доводы, что у нас с вашим Шульзингером ничего не было. Кстати, фамилия Палкес тебе ни о чём не говорит?» О визите, разумеется – ни слова.

Поэтому Марии, которая уже знала всю историю с ранчо и поняла, кто ее затеял, пришлось только найти старые газеты, сделать копии и прилететь в Лиму. Подводя итог своей «выставке на столе», которую я внимательно изучил, она заявила:

– Видите, Энтони, Шульзингер – негодяй. Как вы могли подумать, что Изабель способна связаться с таким человеком? Вот мое мнение: он написал ей письмо, надеясь, что, возможно, удастся сбежать в Перу. Но ответа не получил, и теперь он где-то в Южной Африке. Уверена – больше о нём вы никогда не услышите.
– Спасибо, Мария, вы прямо каменьс души моей сняли. Даже не знаю, как вас благодарить. Возьмите на память эту книжечку, – я достал из сумки и передал ей наш фирменный путеводитель по Сан-Франциско.

Мы выпили по стаканчику вина за успешное завершение дела, и Изабель повезла Марию в аэропорт.

И вот сейчас мы сидели вдвоем за столом. В бокалах искрилось знаменитое перуанское бланко де бланкос, а в голове роились новые вопросы. Изабель пригубила волшебный напиток и выжидательно посмотрела на меня:

– Ты получил то, что хотел. Карты раскрыты. Что будем делать?
– Теоретически – ясно, а практически – нет. – Я помолчал. – Надо спокойно разобраться с ситуацией на месте. Изучить его поведение – где и когда он бывает, на чём его можно поймать. Даже не знаю, как поступить. Из фирмы на месяц не отпросишься. А работа эта очень кропотливая, долгая, филигранная – всё точно рассчитать, чтобы действовать без промаха.

Я взял свой бокал и стал медленно потягивать вино, наслаждаясь тонким ароматом. Изабель, сидевшая напротив, поднялась, обошла сбоку стол и, став за моей спиной, положила мне руки на плечи:

– Знаешь, что – поручи это дело мне.

Я поперхнулся последним глотком и закашлялся. Потом резко повернулся назад:

– Этого еще не хватало!
– Но ведь выследила его я. Он – моя добыча.
– Брось говорить ерунду!

Она улыбнулась и легким движением опустилась мне на колени:

– Как испанская женщина, я умею возбуждать мужчин. Но ты, наверно, не забыл, что я – коктейль, смесь двух культур. И как женщина индейская, я умею укрощать мужчину в нужный момент.
– А. наконец-то я всё понял! Ты хочешь, чтобы я доказал тебе свою любовь. Чтобы я, после всего, когда ты будешь уже сидеть в одной камере с террористами, чтобы я тогда носил тебе передачи?
– Я серьезно. У меня есть преимущество. Мне не надо подготовки.
– Задушишь в постели?

Она встала, обошла стол и вернулась на свое место напротив меня:

– Ты почти угадал. Он действительно умрет в постели.
– В твоей?
– В гостиничной. Хорошо, если хочешь детали – в моей. Но умрет сам.
– Я не желаю, чтобы в твоей постели валялся посторонний мужчина.
– Между нами ничего не произойдет. Он скончается от сердечного приступа. И ты мне в этом поможешь.
– Как?
– Дашь мне немножко своего стимулятора – добавить в стакан с вином. Лучше варианта не найти. Надежнее и безупречнее.

Мы смотрели друг на друга. Я безумно любил ее в эту минуту.

– Я не хочу этого. Не хочу – так.
– Ты сам говорил: возмездие должно их настигнуть. Мы – в роли судей. И исполнителей приговора.

Я опустил голову:

– Для меня сказать тебе «да» – значит предать тебя.
– Нет – значит довериться мне. Я сделаю это ради нас двоих. И от имени всех твоих погибших родных.

Мы обговорили план операции ночью. Утром я улетел в Сан-Франциско. Через пару дней сообщил Стиву, что мой двоюродный брат, полгода назад перебравшийся в Германию из России, собирается жениться. И приглашает меня на свадьбу. Я давно его не видел и хочу отпроситься на недельку за свой счет. На днях он должен сообщить мне точную дату. Стив не возражал.

Каждый вечер я гипнотизировал взглядом телефон, но он упрямо молчал. А если и разражался звонком, то не тем, который был мне нужен. А тот, которого я ждал, раздался неожиданно посреди ночи. Голос Изабель был веселым, звонким, она словно захлебывалась от восторга:

– Привет! Я, кажется, разбудила тебя? Извини! Тут так здорово! Я уже несколько дней у Эллки. У нее чудная квартира на третьем этаже. Побывала уже в опере, она недалеко – 20 минут на метро. Ладно, досматривай сны. Пока!

И положила трубку. Молодчина Бэллка – так я иногда звал ее про себя. У нее пунктик – боится прослушки. В Лиме это иногда практикуется, так что мы разработали код. Итак, она уже в Эйлате, в гостинице – я посмотрел на список, который мы составили с ней в ту ночь – под номером 3 значился отель Римоним Нептун. Поняв, что я уже не усну, я заказал по интернету номер в той же гостинице на том же втором этаже, что и она. Опера и метро в Эйлате – конечно, из области ненаучной фантастики, но если кто-то подслушал и заинтересуется – пусть ищет город, где они действительно есть.

Не мешкая, я улетел в Лос-Анджелес, оттуда рейсом авиакомпании Эль Аль в Тель-Авив. А там на автобус – и в Эйлат. К вечеру, оформившись в гостинице, я спустился в просторный холл Римоним Нептун, сел на диванчик и стал просматривать местные туристические проспекты. Изабель появилась минут через сорок. Яркая, смуглая, она и здесь производила впечатление. Я со стороны засекал взгляды, которые бросали на нее сидевшие в холле мужчины. Надо быть предельно осторожными, подумал я. Не обращая на меня никакого внимания, Изабель прошла мимо, остановилась у стеклянного бачка с питьевой водой, немного повозилась, вынимая стаканчик из стопки, наполнила его и стала, не спеша, пить. Я поднялся, тоже подставил стаканчик под кран, а потом вернулся с ним на свое место. Изабель бросила пустую тару в мусорную корзину и ушла.

Я листал проспекты. Потом еще раз сходил за водой. Со стороны было совсем не заметно, что у меня двойной стакан – один в другом. Такое часто случается. Улучив момент, я вынул внутренний стаканчик и забрал клочок бумажки, лежавший на дне внешнего. Потом опять составил их, выбросил в корзину и пошел к себе. Только там я прочел записку. В ней был номер комнаты Изабель и короткая приписка: «Операция назначена на завтра». Я спустил бумажку в унитаз, а когда гостиница затихла, прокрался незамеченным к ее двери и постучал условленным образом: 2 – 3 – 1.

Завтракали в столовой мы как бы случайно за одним столиком. Затем на гостиничном пляже устроились как бы случайно на соседних лежаках. Я взял ее за руку – она была ледяная. А солнце жгло, как обычно. Я не догадывался, что она так напряжена, так остро переживает то, что ей предстоит. Мне стало страшно за нее.

– Может, отменим? – хрипло спросил я, глядя в сторону.

И услышал немного насмешливый ответ:

– Ты что – испугался?

Он должен был прийти к ней в восемь вечера. Я дал себе слово не высовываться из номера. Включил телевизор, русскую программу, но звуки проходили сквозь меня, не задерживаясь. В десятом часу я услышал в коридоре громкие голоса и какой-то шум. Чтобы подавить жгучее желание немедленно выскочить из номера, я разделся и встал под душ. Не знаю, сколько я там простоял. Говорят, бегущая вода успокаивает. Когда я вышел, вокруг было тихо…

Утром я спустился в холл около восьми. Люди сновали по своим делам. Я устроился на том же диванчике. Неизвестность грызла меня. Какой-то парень с полотенцем, встретив своего друга, договаривался с ним о совместной поездке. И вдруг до меня донеслось:

– А как тебе вчерашнее происшествие?
– Какое?
– Ты ничего не знаешь?! Какая-то женщина позвонила дежурному: у меня в номере мужчина, ему плохо, лежит ничком и тяжело дышит…

Неведомая пружина подбросила меня вверх, и я в мгновение ока оказался возле этой пары:

– Извините, что-то интересное, я тоже не слышал.

Рассказчик с полотенцем повернулся вполоборота ко мне:
– Поздно было, мы как раз пришли с прогулки. Видим, скорая подъехала. Вынесли человека и увезли. Мы подошли к дежурному – что случилось? Он и рассказал. Мужик-то, говорит, не наш постоялец. Мало того, говорит, что пожилой, так еще местный, городской.
– Русский? – спросил я.
– А кто ж его знает. По внешнему виду, вроде, непохож. Скорее всего, еврей. А, может араб. В общем, подкатился к девахе. Но главное не это. Я утром, по дороге в бассейн, завернул к стойке, узнать – чем кончилось. Умер он, говорят. Ночью, в больнице. Сердце не выдержало.
– Ну, если он пожилой, а она молодая… – протянул я.
– Вот-вот. Для гостиницы – неприятность. Но врач сказал их менеджеру, чтобы не расстраивались. Не убийство ведь, а несчастный случай. Бывает – когда мужчина в годах переоценивает свои силы.
– А где та деваха? – поинтересовался второй парень.
– Намек понял! – воскликнул любитель плавания. – Хочешь знать, в каком она номере?
– Почему бы и нет? Какая она из себя?
– Не видал, врать не буду. Может, ее уже выселили.
– Прямо, как в кино, – покачал я головой. – Завтракать идете?
– Сейчас, жён захватим и через пару минут будем.

Итак, дело сделано. А что дальше? Где Изабель? В столовой она не появилась. Искать ее в номере было бы самоубийством. Но она должна подать о себе знак.

День прошел впустую. Наступил следующий. С утра я отправился на пляж. Люди, море, знакомства – не так тоскливо. Мобильник лежал рядом, под одеждой, чтобы не перегрелся на солнце. Когда он зазвенел, я схватил его даже не сразу, запутавшись в рубашке. «Привет! – сказала Изабель. – Я тут занимаюсь покупками. Ты просил купить вольтметр, уточни – на 220 или на 110 вольт?» «110, конечно». На том разговор закончился.

Необузданное веселье охватило меня. Хотелось прыгать и скакать. Изабель уже в Амстердаме! Мы свободны! Я собрался за несколько минут, распрощался с гостиницей. Автобус тащился, на мой взгляд, со скоростью черепахи. С центральной автобусной станции Тель-Авива я сразу отправился в аэропорт Бен-Гурион. Ближайший самолет до Сан-Франциско, на который имелся билет, вылетал через 10 часов. Я прошел контроль, заглянул во все магазины, плотно пообедал и расположился, наконец, в своем секторе.

За полчаса до посадки появились двое в полицейской форме. Окинув взглядом ожидающих вылета, они подошли ко мне:

– Ваши документы.

Я предъявил удостоверение личности. Не возвращая его мне, один, очевидно, старший, сказал:
– Следуйте за нами.
– В чём дело? – возразил я. – Скоро мой рейс.
– Повторная проверка, – сказал второй.

После прохода по каким-то закоулкам, меня привели в комнату с несколькими телефонами и компьютерами. Как только человек, сидевший за столом, положил трубку, я громко заявил:

– Я американец, сейчас улетает мой самолет. Почему вы меня задерживаете?

Человек внимательно посмотрел на меня:

– Не беспокойтесь, всё будет в порядке с вашим рейсом. Поставьте, пожалуйста, ваш рюкзак там, возле стенки.

И когда я послушно выполнил его просьбу и выпрямился, он сухим голосом четко сообщил:

– Вы арестованы по подозрению в убийстве гражданина Израиля.

9. Тель-Авив. Шехерезада для следователя

Здание, куда меня доставили, с виду не походило на тюрьму. А одиночку, куда меня поместили, я сразу окрестил «мой Хилтон». На каменном возвышении – дермантиновый матрац, довольно мягкий, застеленный чистым бельем. Столик и стул. В углу – телевизор. Отдельно – туалет и душ. Позавидовать можно! Если бы я не был в растрепанных чувствах… Никогда со мной такого не бывало. Гвоздем сидел в голове вопрос: что они знают? Взяли наугад, на арапа? А если что-то знают, то чем это мне грозит? Формально я ни в чём не замешан. Хорошо, что Изабель далеко, до нее не дотянутся. Надо всё отрицать, отрицать, отрицать.

Появился какой-то молодой человек, записал мои данные и сообщил, что я имею право пригласить адвоката, а также обратиться в американское консульство. За адвоката надо будет платить. Я встал и торжественно произнес:

– Заявляю протест. Меня арестовали за какое-то убийство, к которому я никакого отношения не имею. Требую немедленно освободить меня и переоформить билет для вылета в США.

– Я передам вашу просьбу, – вежливо сказал молодой человек.

От встречи с дипломатом и адвокатом я отказался. Пока неясно, в чём меня обвиняют, нечего раздувать огонь. Чем меньше народу вовлечено в разборку, тем лучше.

На этом официальная часть закончилась. Взглянул на часы – вечер. Окон в Хилтоне не было, смотреть на закат над морем не получалось. Включать телик не было настроения. Осталось одно – на боковую. Подождем до завтра.

На мое несчастье, завтра оказалось нерабочим – суббота. Принесли завтрак. Я, по наивности своей, думал – придется хлебать баланду. Но быстро выяснилось – такую еду и для гостей выставить не зазорно, как по количеству, так и по качеству. Авокадо и апельсин даже заронили тайное желание: а, может, отдохнуть здесь пару недель?

День тянулся долго. Я прокрутил в памяти каждый час своего пребывания в Эйлате и не нашел никаких сбоев. Всплыла мысль: опаздываю на работу. Надо предупредить Стива и придумать для него очередную сказочку. Охранник сказал, в коридоре есть телефон-автомат, можно звонить, куда угодно. Но это, конечно, на тот случай, если я задержусь.

В воскресенье с утра решил отправиться в тренажерный зал, но вот тут за мной и пришли. На допрос, понял я. Сгруппировался, собрался, настроился. Главное – не ляпнуть ничего лишнего.

В кабинете с непонятной табличкой на двери мне навстречу поднялся человек и на неплохом английском заявил:

– Вы находитесь в тюрьме предварительного заключения Абу-Кабир. Задержаны по подозрению в соучастии в убийстве. Я буду вести ваше дело. Меня зовут Анатолий Рувимский. Советую быть правдивым и отвечать на вопросы искренне, что может облегчить ваше положение. Если вы готовы сделать чистосердечное признание, это будет просто замечательно.

Следователь был слегка полноватым, слегка лысоватым, средного роста, на вид, лет сорока. Темная рубашка с короткими рукавами, загорелые руки. И самое удивительное – доброжелательный взгляд. Я ожидал встретить жесткого служителя закона – каюсь, начитался всякой литературы. И ответил я в том же дороброжелательном духе:

– Если бы я знал, в чём мне признаваться, я бы обязательно пошел вам навстречу. А так – извините.

– Неплохо для начала, – улыбнулся следователь. – Что ж, приступим. Садитесь.

Я сел и продолжил:

– Тут какое-то недоразумение. Я не делал ничего предосудительного. Спокойно отдыхал – и вдруг меня перед самым вылетом домой хватают, надевают наручники и, говоря по-русски, шьют дело.

Я специально вставил в свою английскую речь эту маленькую деталь в конце. Анатолий отреагировал сразу:

– Хотите, чтобы наша беседа велась на русском языке?

– Был бы не против. Насколько я понимаю, этот язык родной для нас обоих.

– Согласен. Теперь по сути. Вы считаете свое поведение в Эйлате безупречным. Я бы тоже так думал на вашем месте. Если бы не был связан с криминалистикой. Гостиница, в которой вы остановились в Эйлате, пользуется популярностью. Кроме местных – евреев и арабов, там живут гости из России и Америки. Мне не надо вам объяснять, почему для нас вопрос номер один – безопасность. Римоним Нептун – современный отель, и его владельцы установили внутри и снаружи камеры слежения. Надо сказать, это новшество есть пока далеко не всюду. Уже после того, как ваша знакомая из Перу улетела домой, полицейские решили посмотреть записи на камере. И увидели, как вечером вы крадучись пробираетесь к ее номеру, и она впускает вас. А под утро вы таким же образом возвращаетесь к себе. Опросили работников столовой, показали им снимки – они вспомнили: была такая яркая женщина, за одним столиком с ней – тот самый мужчнна. Кто-то еще видел вас вместе на пляже. В тот же день к вашей подруге открыто приходит господин Шульзингер. Через некоторое время его без сознания увозит скорая. Он умирает, по оценкам врачей,от сердечного приступа. Этого уже было достаточно для вашего задержания. После чего среди ваших вещей мы находим два тюбика зубной пасты. Зачем так много? Проверяем – у нас прямо здесь, на месте, судмедэкспертиза – и обнаруживаем в одном из них некую мазь. А в вашей аптечке – якобы глазные капли с точно таким же, как и мазь, эффектом – возбуждающим действием на сердце. Вы не видите между названными мной событиями никакой связи?

– Никакой, – покачал я головой с самым невинным выражением лица. – У меня бывает низкий пульс, и я иногда принимаю эти капли.

– А мазью мажетесь? Там одной щепотки хватит, чтобы сердце выскочило из груди.

– Первый раз такое слышу.

– Хорошо, тогда я продолжу. Вы назвали фирму, где работаете, и мы позвонили в Сан-Франциско. Ваш шеф сообщил, что в последнее время вы часто отпрашиваетесь и куда-то уезжаете. Например, сейчас должны были быть в Германии, а оказались в Израиле. А узнав про ваш арест, заявил – есть подозрение, что вы связаны с мафиозной группировкой в Европе и причастны к нескольким убийствам, например, в Вене. Хотя эта версия и не доказана. А закончил он разговор весьма своеобразно: передайте ему, что он уволен.

– Ничего себе! Значит, я, ко всему, еще и безработный. Что-то голова закружилась, – я наклонился вперед и закрыл глаза.

– Глотните воды, – следователь подал мне стакан.

Я сидел с опущенной головой и пытался разобраться с нахлынувшими мыслями. Они неслись галопом из разных направлений, но постепенно выстраивались в одну линию. Такая резкая оценка Стива застала меня врасплох. Еще не хватает, чтобы следователь связался с Веной, и там снова занялись делом Бреннера. Да и Пэрайсэр отправился на тот свет не от насморка. С Палкесом-Шульзингером тоже не всё чисто. Я – под колпаком. Выход? Ни в коем случае не подставлять Изабель. Если понадобится, возьму вину на себя. И всё-таки – выход? Загреметь на пару десятков лет в тюрьму строгого режима почему-то не хочется. Выход… выход… он должен быть. А если…

У арабов несколько веков назад появилась удивительная книга –«Тысяча и одна ночь». Состояла она из придуманных историй – частично они сочинили их сами, частично позаимствовали у персов. Когда-то я увлекался ею, да и как было не увлечься?

Придя к выводу, что все женщины – распутницы, персидский царь Шахрияр стал каждый день брать новую жену и после ночи с ней казнить ее. Для простоты. Продолжалось это до тех пор, пока его выбор не пал на Шехерезаду. Та решила избежать участи своих предшественниц. Едва наступала ночь, она начинала рассказывать увлекательную историю, обрывая ее к утру на самом интересном месте. Царь обязательно хотел дослушать сказку до конца и откладывал казнь на следующий день. Так и выкрутилась умная жена.

А что, если использовать этот арабский прием, наполнив его невыдуманным содержанием? Стать Шехерезадой, рассказывающей абсолютно честно о том, что происходило в действительности? Раскрыться перед следователем… Вытащить на свет вещи, о которых никто даже не догадывается… Рискованная игра. Но, может, это и есть выход? В конце концов, кто не рискует…

Я поднял голову:

– Господин следователь! Вы поставили передо мной слишком много проблем одновременно. Возможно, между ними и на самом деле есть связь, но я должен это осмыслить. Дайте мне время, чтобы подумать. До завтрашнего дня.

– Согласен.

Сидя в Хилтоне на постели, я стал обдумывать родившийся у меня план. Можно, конечно, отпираться и отрицать все обвинения. Про Шульзингера ничего не знаю, с Изабель познакомился случайно на пляже и так далее. Но во-первых, выставлю ее в нелестном свете, а во-вторых, если словам Стива поверят и начнут проверять их, хлопот не оберешься и неизвестно, до чего израильтяне докопаются, они народ въедливый. Значит, вариант с отрицанием не годится.

С другой стороны, если раскрывать всё, как есть, пусть и в завуалированнойформе, можно заработать поощрительные очки. У меня имеются доказательства – документы отца, я зарегистрирован в Бад Арользене. В крайнем случае, осудят на несколько лет. Но тем самым я полностью перечеркну перуанский след.

Я еще не знал, что позиция Изабель довольно прочная. Сначала ее попросили задержаться в Эйлате. Она отправилась в турбюро Шульзингера, выразила искреннее соболезнование и сказала, что их шеф подарил ей кольцо. Но она считает себя не вправе владеть им – и передала его секретарше. Кольцо было дорогое и красивое, а секретарша пожилая. Она охотно подтвердила полиции, что женщина из Лимы приехала к ним с деловым визитом. В то же время Изабель предъявила полицейским то самое письмо Шульзингера, которое не оставляло сомнений в его намерениях и подтверждало добровольность его прихода в гостиницу. И ее отпустили на все четыре стороны. Но узнал я об этом значительно позже.

А тогда, сидя в одиночке и перебрав все варианты, решил идти на риск. И, оказавшись на следующий день в уже знакомом кабинете, сразу взял быка за рога:

– Господин следователь, я признаю, что в ваших утверждениях есть логика. И в качестве подтверждения хочу поделиться с вами правдивой историей об одном моем хорошем знакомом. Его зовут… допустим, его зовут Антон. Обещаю – история будет интересной и поучительной, с продолжением, не хуже тех, что в «Тысяча и одной ночи». Вы будете первым слушателем и, надеюсь, оцените ее по достоинству.

Рувимский усмехнулся:

– В любом рассказе есть доля авторского вымысла. Какой она будет у вас? 30 процентов? Половина?
– Я не отступлю от того. что сказал – в ней не будет ни капли лжи.
– В таком случае, согласен. Попробуем. Но учтите – если я посчитаю ее не заслуживающей внимания, то прерву вас немедленно и насовсем.
– Думаю, это не произойдет, потому что, как обычно, самое интересное ждет вас в конце.
– Только попрошу без воды. Мой день расписан, я работаю не только с вами. И еще, не забывайте самого главного – деталей. Они помогут мне лучше разобраться в истории вашего знакомого. А теперь не будем терять времени. Начнем?
– Хорошо. Жил-был мальчик, по имени Антон. В счастливой советской стране. В обычном белорусском селе. Отец – председатель колхоза, мать – учительница. Кончил школу. Поступил в Минске на химфак университета. В один печальный день он неожиданно получает из дому известие о смерти отца. После похорон мать передает ему синюю папку с документами, из которой он узнает: его отец – еврей, которого мальчишкой спасла от нацисткого лагеря одна местная семья. Он поражен. До этого момента всё было ясно: родители – белорусы, дед и баба – тоже. И вдруг…

Смерть отца перевернула всё в Антоне. Нет, он не стал евреем, и не мог им стать. Он рос как белорус, любил эти поля и сосновые рощицы, свободно говорил по-белорусски, как его односельчане. Но случилось страшное – отца застрелили. Это понимали все, и все молчали. В его колхозе люди жили лучше, чем соседи, это кололо глаза, и кому-то надоело. Такое трагическое противоречие – свои спасли, свои же потом убили. Теперь Антон уже не мог жить, как прежде, исподволь он стал задумываться о судьбах всех своих предков. И понял, что будет искать следы погибших родственников…

Когда время допроса истекло, рассказ подошел к первому важному рубежу в жизни Антона – его решению эмигрировать в Германию. Рувимский ни разу не перебил меня. Но, отправляя назад в камеру, почему-то произнес:

– Вы кончили минский университет, а я днепропетровский. Только я не химик, а физик. И тоже всегда считал себя русским. До завтра!

Может показаться странным, но принятое решение принесло мне облегчение. Очень многое я таил в себе, оно подспудно мучило меня, чего я, наверно, сам не понимал. Сейчас я получил возможность высказаться, посмотреть на себя со стороны.

Следующий день я посвятил Бад Арользену. Перипетии поиска Антоном родственников – как нашел их среди погибших, как нежданно-негаданно обнаружил их же в списках перемещенных лиц и не мог сдержать восторга: живы! Спасены! Осталось только найти, где они сейчас.

Рувимский, как выяснилось, о Бад Арользене ничего не слышал. Он задавал вопросы и завершил нашу встречу словами:

– Вы меня заинтриговали.

Дальше пошло легче, я уже рассказывал без напряжения и не боялся, что меня прервут, и всё пойдет прахом.

Третья часть моей саги поведала о том, как Антон с самыми радужными надеждами отправился в Вену, методом исключения вычислил там единственного человека по фамилии Бреннер, которого, казалось бы, искал, и… И, даже не приближаясь к нему, определил, что он – не его родственник. Дальше – Сан-Франциско, работа в турфирме у Стива. Попытки что-либо узнать у его отца о лагерном прошлом. Безрезультатно – тот на контакт не идет.

– Если говорить о деталях, – уточнил я, – представьте себе, что человек, который пережил нацистский концлагерь, не хочет вспоминать об этом. Маловероятно.

– А Антон просил передать, что его интересует?

– Конечно. Думаю, это только усугубило дело. Тогда он решил, что совершил ошибку – надо было все-таки поговорить с тем Бреннером. И, взяв короткий отпуск, полетел в Вену. Но до гостиницы, которой тот владел, так и не добрался – его подстрелили на улице.

Когда во время четвертого допроса я рассказал, как моего героя пытались отравить в Напе, а потом, как в Мюнхене он избежал участи быть взорванным во взятом напрокат автомобиле, Рувимский спросил:

– А почему вы – простите, – почему Антон ни разу не обратился в полицию?

– А что толку? Он не мог никого назвать, никого обвинить, у него не было свидетелей, только предположения. В каждой из трех стран, где это случалось, он был чужаком. А проблемы чужаков полицию волнуют меньше всего.

И дальше я подвел итог: за короткое время на жизнь Антона покушались трижды. Он не мог покорно ждать продолжения в том же духе. Он вынужден был принять вызов и предупредить возможность новых атак. Он имел на это право.

– Насколько я помню, – заметил Рувимский, – у Антона были припрятаны сердечные стимуляторы. Он рассчитывал на них?

– Честно говоря, тогда он о них не думал, даже не помнил. Он просто надеялся на благоприятные обстоятельства и удачу. А подстегнуло его то, что во время повторного посещения Бад Арользена Антон убедился: люди с фамилиями его родственников не могут быть ими по возрасту. Значит, здесь скрыт какой-то трюк.

Рувимский не торопил меня. Я догадывался, что мой рассказ в чём-то перекликается с его деятельностью – тоже поиск истины,стремление докопаться до того, что глубоко спрятано. И поэтому он следит за сюжетом с нарастающим интересом. Выслушав очередной фрагмент о поездках в Лиму и про вечер в мюнхенской пивной, он прокомментировал:

– Вы так бегло упомянули о знакомстве с Изабель в Лиме, что это выглядело как проходная интрижка. Да или нет?
– Извините, господин следователь…
– Зовите меня Анатолий.
– Извините, Анатолий, вы женаты?
– Да, сын – в Технионе, дочь – в армии.
– А Антон – нет. Была жена, да сплыла. А семейного тепла хочется. И сына – тоже. Они почувствовали что-то, роднящее их, и решили пожениться.
– Я так и полагал. Итак, мы сегодня остановились на выводе Антона о том, что все трое его так называемых родственников – немцы. Завтра…
– Завтра вы услышите о его первом подтверждении.

Шестой день. Самый драматический эпизод. Антона посылают к Бреннеру, в Вену, в «Ласточку». Схватка – он выигрывает, уходит и вскоре узнает, что хозяин гостиницы погиб в результате несчастного случая. Я выложил только внешнюю канву, основные моменты, побудив тем самым Рувимского задавать вопросы.

– Любопытно, – сказал он, внимательно глядя на меня. – То, что не было никакого несчастного случая, это и ежу понятно. Вы удачно срежиссировали эту сцену и отлично сыграли. Но как вам удалось довести спектакль до нужного финала?

– Я тут вообще не при чём. Это всё Антон.

– Тьфу ты, разумеется, Антон. Оговариваюсь почему-то. Ладно, давайте конкретно. Как произошел так называемый несчастный случай?

– Как и положено случаю – случайно. У Бреннера на столе после завтрака стоял поднос, а на нём – графинчик с маслом. Антон по рассеянности сунул его к себе в сумку. А когда вышел на лестницу, то положил захваченный им пульт от телевизора пониже – возле стены, на четвертую ступеньку. После чего достал графинчик и очевидно, от неосторожного движения тот упал, и масло аккуратно разлилось по первым трем ступенькам. Надо думать, от расстройства Антон разбил графинчик и покинул гостиницу.

Рувимский понимающе кивнул:

– Бреннер вскоре освободился от своих пут, выскочил на лестницу, увидел пульт, сделал пару шагов, чтобы дотянуться до него и, поскользнувшись, полетел вниз головой в направлении кирпичной стены. Так было написано в газетах?

– В газетах особых деталей не было, но догадливый человек мог сообразить, что дело обстояло именно так.

– Хорошо быть догадливым человеком. И что же было дальше с вашим Антоном? Ведь он был последним, кто общался с Бреннером.

– Его задержали и попросили рассказать о разговоре с хозяином. И вот тут у него появились странные провалы в памяти – для посторонних, конечно, незаметные. Он начисто забыл о некоторых деталях того, что происходило утром, и изложил лишь то, что хорошо запомнил. А запомнил он следующее: переговоры были нормальными, всё обсудили, обо всём договорились. Господин Бреннер был любезен, предлагал пиво и вино. А графинчик с маслом вы не заметили? – спросил полицейский. Какой графинчик? – искренне удивился Антон. Может, вы заметили что-нибудь особенное? – спросил полицейский. Не знаю, ответил Антон, просто в какой-то момент господин Бреннер извинился и позвонил куда-то по телефону. Говорил недолго, но разволновался и сказал, что вынужден закончить нашу встречу. А вопрос о гиде, сказал он, мы обсудим позже. После чего я попрощался и ушел, подвел итог Антон. Полицейский задал еще несколько вопросов и взял с него подписку о невыезде. А через три дня его отпустили.

– Разумеется, – развел руками Рувимчик, – никаких доказательств: ни отпечатков пальцев в кабинете, ни на пистолете, ни на осколках стекла от графина, ни на незапертой боковой двери во двор, через которую мог проникнуть посторонний, ни следов масла на туфлях. Не подкопаешься.

В камеру я вернулся в приподнятом настроении – реакция следователя на операцию «Ласточка» была явно благоприятной. Даже петь захотелось. Но решил, что лучше слушать других и весь вечер смотрел телевизор.

Очередной день моей исповеди я сам для себя назвал «оперным». Это был очень ответственный момент в жизни Антона, начал я. Он уже понял, что главную роль в подозреваемой им троице играет Пэрайсэр. Самый жестокий из них. Он наверняка испугался, что Антон вольно или невольно о чём-то догадается или что-то раскроет и хотел уничтожить его во чтобы то ни стало. Он плел сети, в которые должен был угодить молодой белорус с еврейскими корнями. А тот, в свою очередь, не собирался уступать. Стив рано лишился матери при каких-то странных обстоятельствах. Она была американкой, и у Антона даже мелькнула мысль, что у нее могли возникнуть неудобные вопросы относительно ее мужа. И тогда Пэрайсэр за ответом отправил ее на тот свет. В общем, ожидать очередной выпад винодела не было никакого смысла, надо было его опередить.

После этого необходимого вступления я прочитал вслух статейку из газеты «Сан-Франциско кроникл» о непонятной смерти зрителя во время спектакля.

– Ваш Антон, однако, виртуоз, – усмехнулся Рувимчик. – На сей раз обошлось без масла.

– Больше всего Антон боялся, чтобы Пэрайсэр его не узнал, – заметил я. – Остальное было проще. Когда-то, в детстве, он выловил из библиотеки чуть ли не все книги, связанные с историей. И однажды наткнулся на новеллу о знаменитой «черной королеве» Екатерине Медичи. Там, среди прочего, описывалось, как она убрала с дороги королеву Наваррскую Жанну с помощью отравленных перчаток. Антон вспомнил эту то ли легенду, то ли правду совершенно случайно. В книжке про природные особенности Перу, которая увлекла его по понятным причинам, он вычитал про поразительную жабу, одно прикосновение которой к человеку вызывает его смерть. Яд действует сквозь кожу. И тут он вспомнил не только Францию 16 века, но и то, что у него в аптечке хранится некая мазь.

– В тюбике от зубной пасты, – уточнил Рувимчик.

– Вот именно. Но сразу возникла проблема: реально можно попытаться воздействовать лишь на пальцы или ладони. А как заставить Пэрайсэра взять что-то в руки? Очевидно, он среагирует только на вещь, которая его безусловно заинтересует. Во время оперного спектакля это может быть редкая книга о его любимом жанре. Антон нашел такую книгу. Купил красивую тканую ленту со старинным рисунком и сделал из нее закладку. Один ее конец закрепил на задней обложке. Для того, чтобы посмотреть книгу, надо было хотя бы пару раз переместить закладку. Антон пропитал ее мазью, она сверху подсохла, однако при легком нажиме пальцы касались мази, практически не оставляя следов. Пэрайсэр клюнул на приманку.

– Но ведь Антон должен был сам держать и листать книгу!

– Он нашел в аптеке какую-то мазь на вазелиновой основе, которая наглухо покрывает кожу, закрывает все поры. И обильно смазал ею свои руки.

– Вы мне потом дадите адрес этого Антона, ладно? Наших специалистов могут заинтересовать его способности.

– Обязательно, – заверил я.

Рувимчик вышел из-за стола, пожал мне руку и вызвал конвойного – отвести меня в тюремный хилтон. На сей раз я не смотрел телевизор – наутро мне предстоял самый серьезный разговор. Все предыдущее было присказкой, а сидел я в одиночке по обвинению в убийстве израильтянина, и судьба моя зависела от того, как повернется ход завтрашнего допроса. В течение нескольких часов я пытался выстроить безукоризненную версию, отвергая один вариант за другим – в каждом находил проколы. Кончилось тем, что решил просто пересказать материалы аргентинских газет.

Южноамериканская эпопея Палкеса произвела на Рувимчика удручающее впечатление:

– Вот подонок! Мало того, что творил подлые дела, так еще под видом еврея. Вообще-то у нас в стране хватает внутренних врагов, о которых мы ничего не знаем. Таких, как Шульзингер.

О действиях, предпринятых мною и Изабель, рассказывать не пришлось – следователь уже понял, что к чему.

– Нет смысла возвращаться к тому вечеру в Римоним Нептун, – сказал он. – Я располагаю показаниями вашей подруги, подтвержденными медиками. Но у меня есть к вам один нескромный вопрос.

Он выключил магнитофон.

– Извините, но как вы решились на такой шаг? Я, например, не могу представить, чтобы я добровольно отправил свою жену в постель к постороннему мужчине.

– Вы правы, мне было очень трудно. Я согласился с ее доводами с тяжелым сердцем. Но во-первых, вы неправильно сформулировали суть дела – не я ее послал в постель, а к ней явился мужчина. Это совсем иная ситуация. А во-вторых, представьте, что ваша жена – актриса и снимается в эпизоде, где она в кровати с любовником. Ведь ничего страшного не происходит. Просто рабочий момент, который надо сыграть.

Рувимчик покачал головой:

– Логично. Ну что ж, завершили свою историю?

– Не совсем.

– Разве? Ах, да, действительно, я совсем забыл. Вы упомянули, что основанием для ваших решительных действий послужили признания Бреннера. И что же он сообщил?

– А об этом я расскажу завтра.

И наступило завтра. Шехерезада завершала свою 1001 ночь.

… Приближается конец войны. Фашистская верхушка готовит временный уход в тень. Накануне нового, 1945 года в Берлин вызывают из Аушвица трех молодых крепких парней-охранников. Эсэсовцы, беспрекословно преданные фюреру, они ненавидели евреев и жестоко расправлялись с ними. В тоже время арийские черты у них выражены неявно. Они вполне подходят для тайной миссии – сохранить средства гитлеровской партии и направить их на возрождение нацизма. Чтобы обезопасить своих агентов от преследований, немецкие спецслужбы разрабатывают особый план.

Среди еще остававшихся в живых узников лагерей находят моэля – специалиста по обряду брит-мила. Он делает всем троим отобранным обрезание, после чего его сразу же расстреливают. Пока молодые эсэсовцы под присмотром врачей выздоравливают, другой узник учит их наиболее часто употребляемым выражениям разговорного идиша. Через два месяца лечение заканчивается – расстреливают и учителя, и врачей. Каждому из троицы наносят на левую руку татуировку – лагерный номер. Каждого наделяют именем и фамилией из числа уничтоженных. Дают им легенды, заставляют заучить явки. Они уже исхудавшие, поскольку их всё время держали на голодном пайке. И в апреле 1945-го их внедряют в семитысячный марш узников, которых немцы гнали из Дахау в Альпы.

В итоге они попадают к американцам, в лагерь для перемещенных лиц. Утверждают, что все их близкие родственники погибли, остались лишь дальние в других странах. Документов ни у кого нет, но американцы тщательно проверяют каждого, раздевают на медкомиссии. Разумеется, эта троица никаких подозрений не вызывает. Их выпускают под новыми именами – Парижа и Палкеса в США, Бреннера – в Австрию. Позже Палкес перебирается в Аргентину. Сначала они ложатся на дно – никаких связей друг с другом. Вживаются в обстановку. С 1957-го начинают потихоньку раскручиваться.

По мере моего рассказа в глазах следователя возрастало удивление:

– И это всё вам честно выложил Бреннер?!

– Видите ли, многие детали стали мне ясны еще до «Ласточки» – особенно в Хофбройхаусе, когда я крутился неподалеку от столика, за которым сидели мои так называемые родственники. В их разговоре проскальзывали воспоминания – на это настраивала дата. Поэтому в общих чертах я верно прикинул картину их перерождения. Единственное, до чего не додумался, – так это до обрезания. Ну, а кроме того, во время моей словесной схватки с Бреннером у меня в руках был веский аргумент – пивная бутылка, занесенная над его головой. Жить каждый хочет.

– И чем же предосудительным они по-вашему занимались после 1957 года?

– Вот моя версия. Бесспорно, Пэрайсэр был главным – идейным вдохновителем и распорядителем кредитов. Где-то наверняка лежит, затаившись, его крупный банковский счет. Гостиница Бреннера, по-видимому, служила перевалочной базой, местом встреч, через которое осуществлялась связь с разными группами неонацистского толка, в первую очередь, из Германии. А у Палкеса была особая задача. Я понял это не сразу. Но, анализируя события, пришел к выводу: его лагерь – почти копия гитлерюгенда, где подросткам вбивали в голову идею об их исключительности и преимуществе над всеми. То есть готовили в Аргентине нечто вроде испаноязычного варианта нацизма, повторяющего гитлеровский. Меня подтолкнуло к такой мысли интервью с двумя инструкторами палкесовского лагеря: у них фамилии не испанского типа, а чисто немецкие. О том, что я имел дело не с безобидными бизнесменами, говорит тот факт, что в меня стреляли и взорвали «мерседес». Но вне зависимости от того, чем они занимались после войны, они должны были ответить за концлагерь, за уничтожение безвинных людей.

Следователь согласно кивнул:

– Оно, конечно, так. Но я предпочел бы суд. Я сторонник законных действий.

– Я тоже. Когда они разумны и обоснованны. И когда есть надежда, что в результате правосудие восторжествует. А если надежды нет, приходится искать другие пути. Позвольте напомнить вам одну, не такую уж давнюю историю. 1972 год. Мюнхен. Олимпиада. Группа террористов «Черный сентябрь» проникает в олимпийскую деревню, захватывает в заложники, а потом убивает делегацию одной из стран. Вопиющее преступление! Олимпиады были воссозданы именно как символ мира между народами. Чем надо было ответить? Немедленно остановить соревнования, отменить игры вообще, объявить международный розыск, поймать убийц и устроить показательный суд. Разве это сделали? Спортсмены продолжали бегать, прыгать, играть в футбол, как будто ничего не произошло. Шансы пострадавшей страны добиться правосудия были равны нулю. И тогда она поступила по-своему. Вы знаете, что это за страна и как она ответила террористам.

Рувимчик задумчиво смотрел в окно. Стая птиц носилась по кругу, закручиваясь в спираль – наверное, с громкими криками, но в кабинете их не было слышно.

– Если бы знать заранее, где затаился враг, кем он обернулся сегодня, за каким углом ждет… – его голос звучал глухо. – Если бы научиться распознавать ненависть по запаху… если бы…

Он повернулся ко мне:

– С сегодняшнего дня ваше положение меняется. Вы можете поселиться в гостинице, но покидать город вам запрещено. Будем ждать решения начальства.

До недорогого отельчика меня довезли. Очень скоро я заскучал по своему хилтону. Там три раза в день бесплатно кормили. А здесь пришлось перейти на двухразовое питание – из экономии. Каждые утро и вечер я обязан был докладывать дежурному по прокуратуре, что не сбежал. Знакомых нет, языка не знаю. Когда отдыхаешь, время летит быстро – не успел оглянуться, отпуск кончился. У меня сейчас тоже был своеобразный отпуск – рядом море, пляж и никаких ограничений. Но для меня время тянулось медленно; каждая минута, словно капля из не совсем плотно закрытого крана, долго собиралась с мыслями, набухала, наконец, шлепалась вниз, и потом надо было опять с мучительным напряжением ждать, пока появится следующая. На одиннадцатый день меня вызвали к следователю.

– Пойдем к шефу, – коротко сказал он.

Мы прошли узкий коридор с двумя поворотами, поднялись по узкой темной лестнице и вошли в комнату, неожиданно светлую, хотя и небольшую. Коренастый мужчина поднялся из-за стола нам навстречу.

– Рад познакомиться, – сказал он по-английски и пожал мою руку. – С большим интересом выслушал вашу повесть об Антоне. Знаете, один наш работник был по делам службы в Германии, попал в Бад Арользен и чисто случайно обнаружил там в двух списках фамилии, о которых рассказывал Антон. Бывают же такие совпадения! А вообще, я вас поздравляю! Мы установили, что вы действительно не имеете никакого отношения к происшествию в гостинице Римоним. Обыкновенный несчастный случай. Я должен извиниться за то. что мы вас задержали. Но вы понимаете…

– Конечно, конечно, – с полным пониманием кивнул я.

Шеф говорил серьезно и уловить какой-либо подтекст в его тоне было невозможно. Школа, с уважением подумал я.

Когда мы вышли, Рувимчик сказал:

– Ты свободный человек, Антон. Останься у нас. Насчет работы не волнуйся, мы тебя возьмем сразу.

– Спасибо, Анатолий. Я тебе благодарен. За всё. Остаться? Мне нравится ваша энергия, ваш оптимизм. И всё же… Я покинул Белоруссию, которую очень любил, потому что потерял там точку опоры. Я нырнул в Германию, а вынырнул в США. Хорошая страна, но я не почувствовал ее своей. Судьбе было угодно, чтобы я полюбил женщину совсем в другом краю. И теперь мое место будет там, где живет она.

Мы расстались почти друзьями. Ожидая посадки в аэропорту Бен-Гурион, я поймал себя на том, что уже успел влюбиться в Перу. В ее неторопливый народ. В ее поразительное прошлое. В ее непредсказуемое будущее – может, видные лишь сверху линии Наски – это посадочная площадка? Которой еще не пользовались, но собираются, и скоро можно ожидать межпланетных визитов. И еще одна странная мысль взбудоражила мое воображение. Огромный американский материк, а цивилизации в течение веков возникали, гибли и опять возникали не где-нибудь на удобных равнинах, а здесь, высоко в горах, в самых сложных для жизни условиях. Почему? Будет над чем поразмыслить.

СЛЕДСТВЕННЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ
1
Воскресенье. 4 часа дня.
Труп лежал посреди кухни кверху лицом. Растянутые трикотажные брюки. Старые тапочки. Майка. В руке зажат нож с прилипшими хлебными крошками.
Негромко переговариваясь, члены опергруппы занимались привычным делом, каждый выполнял свою часть работы. Труднее всего было фотографу. Погибший упирался правой частью тела в ножки стола, и никак не удавалось, ничего не двигая, сделать снимки с разных точек. Зато четко видна была на голове неширокая продолговатая рана, которая начиналась под левым ухом и, пересекая висок, обрывалась над левым глазом.
Двое родственников, находившихся тут же, в кухне, не мешали милиции. Молодая женщина стояла неподвижно, прислонившись спиной к дверному косяку, и односложно отвечала на обращенные к ней вопросы. Пожилой мужчина, невысокий, в ковбойке, встал навстречу бригаде, но немного погодя опять сел за стол.
Мигала “вспышка”, что-то измеряли, записывали, пока, наконец, санитары не положили труп на носилки.
И, кажется, никто не обратил внимание на одну особенность, которую лучше всего можно было заметить как раз с недоступной стороны – из-за стола. Мертвое лицо навсегда сохранило последнюю реакцию на уже исчезающий мир – выражение неподдельного недоумения.
2
Понедельник. Конец рабочего дня.
Надежда Петровна пребывала в минорном расположении духа. Вызов к шефу никогда не обещал большой радости. Но что он поручит ей еще одно дело, она никак не ожидала. Ее попытка возражать ни к чему не привела. Начальник был непреклонен:
– У Хвостовского – под завязку, одно ограбление банка чего стоит. У Мантыкиса – групповое изнасилование, разбой…
– Да знаю я это всё. Но ведь и на мне два нераскрытых дела висят!
– Поэтому тебе и даем, Надюша. Три дня посидишь – и будешь иметь одно раскрытое. Мы специально из горотдела это простенькое дельце забрали.Тут всё ясно, только нужные бумажки написать. Копать не надо.
Вернувшись к себе, Надежда Петровна, она же Надюша, без всякого энтузиазма достала папку с чистыми бланками. Потом отодвинула ее в сторону и, опустошив термос, медленно допила уже остывший кофе.
Кабинет был маленький, рассчитанный на двух следователей. Но ее коллега уже несколько дней находился в командировке, так что не с кем было душу отвести.
Полистав перекидной календарь, Надежда Петровна сделала в нем еще одну запись, а затем безупречным каллиграфическим почерком выписала две повестки. Одну – на имя Стахевич Елены Иосифовны, 1964 года рождения, другую – для Стахевича Федора Алексеевича, 1922 года рождения, – с предложением явиться к следователю Кирпиковой Н.П. в областное управление внутренних дел, ул. Советская, 128, каб. 35, в среду, 26 июня 1996 года, к 10 часам утра.
3
Предыдущая пятница. Полдень.
Как и положено в конце недели, этот день в больнице был облегченным. Никаких операций и, тем более, совещаний. В отделении только что закончился обход, образовался вакуум – все разбежались по своим углам, и найти кого-нибудь было абсолютно невозможно.
Медсестра Лена Стахевич нырнула в лифт и, через минуту выскочив из него на первом этаже, поспешно направилась к выходу. И надо же – ей навстречу шла старшая медсестра их отделения.
– Ты куда бежишь, Елена? – подозрительно спросила она.
– Я на минутку – домой заскочу и назад.
– Что-то часто ты стала посреди дня домой отлучаться. Раньше такого не было.
– Тесть у меня больной. Ему сейчас пора обедать, а подать некому. Он у нас лежачий. Муж – на заводе. Хорошо, я недалеко от дома работаю. Я мигом, ладно?
– Если уж так необходимо… Только не задерживайся, одна нога здесь, другая – там. А что со стариком?
Лена на секунду замешкалась, опустила глаза. Но потом взглянула на старшую:
– Тромбофлебит у него и с простатой мучается. Такие боли – ни стоять, ни сидеть не может.
– Надо лечить. Определила бы его к нам, может, и помогли бы.
– Я с ним поговорю. Ну, я побегу?
И снимая на ходу халат, Лена выскользнула за дверь.
4
Среда. Утро.
Надежда Петровна без особого интереса ознакомилась с описанием происшествия, представленным оперативной группой. Затем бегло просмотрела результаты экспертизы. Надо побыстрее заканчивать это некстати выскочившее дело. И без него хватает работы.
Она выглянула в коридор, увидела вызванных на сегодняшний допрос и первой пригласила в кабинет женщину. Привычно записав необходимые исходные данные, Надежда Петровна, как и подобает капитану милиции, приняла строгий вид и официальным тоном заявила:
– А теперь расскажите, что произошло у вас в квартире в минувшее воскресенье, примерно, в три часа дня. Предупреждаю: сознательное сокрытие фактов может повлечь за собой уголовное наказание.
Лена Стахевич начала немного сбивчиво. И пока она говорила, отвечала на вопросы и даже записывая ее показания, женщина за столом чисто профессионально оценивала женщину, примостившуюся напротив нее на краешке стула.
Крашеная блондинка. Полноватая. Нет, скорее, рыхлая. Судя по языку и по тому, как она строит фразы, – в интеллектуальном отношении звезд с неба не хватает. Не совсем уверенная в себе – иначе села бы свободно, откинувшись на спинку стула. Как и положено у нас, уже потрепанная жизнью и многочисленными домашними заботами. И при этом совершенно необъяснимый блеск в глазах.
– Итак, – сказала Надежда Петровна, – исходя из ваших показаний, я записала следующее. Передаю коротко своими словами. Поскольку вы работаете в больнице, приходится иногда выходить на внеплановые дежурства, в том числе, ночные. Мужу это не нравилось. Когда он напивался, а бывало это обычно на выходные, то кричал, что вы наверняка завели себе там хахаля, угрожал расправиться и с ним и с вами. В воскресенье, 23 июня, за обедом он выпил и опять стал выкрикивать обвинения в ваш адрес. Вы резко возразили. Тогда он вскочил, схватил со стола большой нож, которым резали хлеб, и бросился на вас. При этом он задел тарелку с борщом, которая, перевернувшись, упала на пол. Вы отскочили, а муж поскользнулся на разлитом борще и упал, ударившись головой о батарею отопления. Тесть в это время ел. Вы оба испугались, оттянули его от радиатора, перевернули на спину, чтобы оказать помощь, но у него почти сразу пропало дыхание и перестало биться сердце. Тогда вы вызвали “скорую” и милицию. Все правильно?
– Да, – кивнула допрашиваемая.
– Вот протокол, прочтите его внимательно и распишитесь. Нет, не только в конце. Поставьте свою подпись в низу каждой страницы.
Следующим был старик. Его допрос к существу дела ничего нового не добавил.
Все сходилось – и с результатами экспертизы и с описанием опергруппы.
Надежда Петровна отпустила вызванных. Казалось, дело можно с чистой совестью закрывать. И все же что-то подсознательно ее беспокоило. Вернувшись к началу сегодняшнего дня, она мысленно проиграла весь ход разговора со Стахевичами.
Старик показался ей малоинтересным. Пенсионер, как пенсионер. Он почти слово в слово повторил рассказ невестки. Но говорил он так, как будто стоял в толпе зрителей и наблюдал за происходящим со стороны. А Елена… Надежда Петровна представила себе ее лицо, манеру крутить пальцами пуговицу своей кофточки… И тут же досадливо откинулась на спинку стула: как же это я сразу не обратила внимание на ее наряд – белая кофточка, светлая юбка. Никаких признаков траура! Да, иногда всхлипывала и подносила к глазам платочек, но он так и остался сухим. Что это? Безразличие? Нежелание выставлять напоказ свои чувства? Или что-то другое?
Для родственников, только что потерявших близкого человека, и жена и отец вели себя слишком спокойно.
5
Четверг. Вечер.
Надежда только что приняла душ и рассматривала себя в вертикальном зеркале, висевшем в ванной комнате.
Если убрать веснушки… немного закруглить щеки, чтобы не выдавались скулы… подправить нос… изменить прическу… ее взгляд скользнул вниз – а остальное явно в полном порядке, – получается если не совсем Мерилин Монро, то, во всяком случае, очень близко. Эх, тогда можно было бы смело воскликнуть: где вы, господа президенты, бизнесмены, кинозвезды? Не найдутся ли среди вас желающие познакомиться с прекрасной дамой? А заодно преподнести ей какой-нибудь пустяшный подарок, незатейливую мелочь – колечко с изумрудом, или норковую шубу или, на худой конец, мерседес? А можно и что-нибудь подороже – например, букетик цветов. Его, конечно, и без вас преподнесут, только ждать долго – до следующего 8 марта…
Надежда вышла из ванной и прошлась по квартире. Никого. Непривычно тихо. Сына позавчера отправила на все лето к маме. Муж вернется с работы в семь. Благодать. Еще целый час телевизор будет выключенным.
Муж, муж, объелся груш… Боже, как ей завидовали девчонки, когда она выходила замуж! Юра был объектом поклонения и охоты всех студенток – не только на его историческом, но и на юрфаке, где училась Надя. Высокий, вальяжный, уверенный в себе. Он так танцевал, так по-особому умел обнять и легонько прижать к себе партнершу, что той хотелось лишь одного – чтобы музыка никогда не кончалась. А как он умел говорить, и уговаривать и заговаривать! А Надя что? Зубрила, конспектировала, пропадала в библиотеке и… посматривала на Юру. И, конечно, не пропускала ни одного университетского вечера.
Двери загса показались ей воротами в необыкновенную, райскую жизнь.
Когда через неделю после свадьбы она вернулась на занятия, подружки подскочили к ней:
– Ты прямо цветешь! Ну, рассказывай, как он – мужчина что надо?
– Завидуйте! – гордо бросила она.
Не могла же Надя сознаться, что общепризнанный герой-любовник оказался в постели далеко не героем. И уж совсем не могла Надюша позволить себе, чтобы вынырнула на поверхность глубоко упрятанная обидная мысль, которая обожгла ее после нескольких первых ночей. Может, потому Юра и предпочел ее, что хорошо знал себя. Боялся, что выбери он какую-нибудь сногсшибательную красавицу, та в нем быстро разберется. И бросит.
Что ж, возможно, он был прав. Уже полтора десятка лет отпахали в одной упряжке. Без бешеных страстей, тихо и благородно. Притерлись друг к другу. Каждый своим делом занимается. В душу к другому не лезет.
И сегодня, придет он с работы, а я ведь не поделюсь с ним, подумала Надежда. Не пожалуюсь, что пару часов назад на ровном месте испортила себе спокойную жизнь. Не выдержала, не послушалась шефа. Отправилась опрашивать соседей, как и положено серьезному следователю. Никак не могу вытравить из себя эти въевшиеся привычки отличницы – делать все аккуратно, основательно. Имела беспроигрышное дело – пьяный муж бросился с ножом на жену, но в результате несчастного случая погиб сам. А теперь… Все соседи по подъезду, которые оказались дома, в один голос заявили: Валера, муж Лены Стахевич, никогда не пил.
6
Пятница. Утро.
Надежда Петровна сидела за своим столом и наново просматривала материалы дела. Медицинское заключение… Экспертиза… “Группа крови на батарее совпадает с группой крови погибшего…” “В состоянии сильного алкогольного опьянения…” “Никаких посторонних следов не обнаружено…” “Характер и форма раны соответствует форме тупого металлического предмета, каковой является батарея центрального отопления, об которую произошел удар головой погибшего в результате падения головой вперед…” Ну и пишут наши оперативники!
Она стала перебирать снимки. Кухня. Труп, положение которого ни о чем не говорит. Глубокая продолговатая рана у виска. Фотографии вызывали у нее смутное чувство недосказанности, тревоги. Слишком идеально все сходилось. Она опять вернулась к панораме кухни. Обычный интерьер. Газовая плита, шкаф, стол, табуретки,батарея отопления, наполовину скрытая за шкафом. Чем дольше она всматривалась в снимок, тем явственней чувствовала, что он до предела насыщен отрицательной энергией.
Надежда Петровна поняла: ей необходимо побывать на этой кухне самой.
7
Пятница. Полдень.
Площадка последнего, пятого этажа была как две капли воды похожа на такие же в десятках других домов, возведенных в 60-70е годы. Четыре семьи. Самодельные ящики для хранения картошки. Железная лестница на чердак возле крайней левой квартиры. Туда и позвонила Надежда Петровна.
Дверь открыл Федор. Он был в затрапезной домашней одежде и выглядел еще более блекло, чем во время допроса в управлении.
– Здравствуйте. Я хочу осмотреть место происшествия. Вы позволите?
– Против силы не попрешь, – огрызнулся старик, впуская нежданную
гостью.
– Вы один дома?
– Да, Ленка на дежурстве до четырех.
Они прошли на кухню. Не забыть бы заглянуть на чердак перед уходом, мелькнула у Надежды мысль.
Она окинула взглядом обстановку, знакомую по фотографиям. Воочию все выглядело немного иначе. Сказывалось свойство живого взгляда не только охватывать картину целиком, но и одновременно перебегать с предмета на предмет, что-то выделять, скользить вверх, вниз, влево, вправо, – одним словом , делать то, к чему равнодушен неподвижный глаз фотообъектива.
Закончив предварительный осмотр, Надежда Петровна выдвинула одну из табуреток на свободное пространство, села и, приняв позу роденовского мыслителя, погрузилась в созерцание.
Прошло несколько минут. Федор, стоявший неподалеку, не выдержал:
– Я вам нужен?
– Что? – словно очнувшись от глубокого раздумья, встрепенулась Надюша. – Нет, вы можете заниматься своими делами. Если у меня возникнут какие-то вопросы, я вас позову.
Старик вышел, в сердцах резко захлопнув за собой дверь.
На лице Надежды Петровны промелькнуло выражение удовлетворения. Теперь она получала свободу действий.
Из сумочки были извлечены небольшой детский мячик и кусочек мела. Мяч служил моделью головы – на нем были намечены тушью глаза, нос, рот и четко – продолговатая линия раны.
Надюша натерла мелом крайнее ребро радиатора. Выбрав вероятную позицию, из которой человек мог с фатальным исходом упасть вперед, она резким движением послала мяч вниз, имитируя падение. От удара о батарею он спружинил и чуть не выскочил из руки. Надюша подхватила его и тут же повернула “лицом” к себе.
Результат оказался неожиданным. Полученный при столкновении с ребром меловой отпечаток не совпадал с нарисованным шрамом! Наоборот, он пересекал реальный след раны наискосок, крест- накрест. Попытки изменить исходное положение человека лишь немного меняли наклон отпечатка, но суть оставалась той же. Получить рану с таким наклоном, как у погибшего, оказывается, можно было только упав на радиатор с другого его конца. Но та часть полностью закрыта кухонным шкафом. И стоит он там, судя по всему, уже много лет. Да и на фотографиях действие происходит именно с этой стороны. Значит…
А мы-то думали, что сказочке конец, а кто слушал – молодец, грустно констатировала Надежда Петровна. Ан нет. На дворе – кол, на колу – мочало, начинай, Надюша, все сначала.
Она убрала свои приспособления и громко позвала:
– Федор Алексеевич! Я уже насмотрелась! Пойду.
Старик выпустил ее на площадку, но не спешил закрывать двери.”Наверно, хочет убедиться, что я убралась”. Надежда Петровна решительно сделала пару шагов, но внезапно остановилась и, обернувшись, взглянула вверх. Люк на чердак был закрыт, в петли, предназначенные для висячего замка, продета толстая проволока и несколько раз закручена.
– Надо чердак осмотреть, – задумчиво проговорила Надежда Петровна. – Чтобы потом никаких недоразумений не было. А то еще кто-нибудь предположит, что к вам в квартиру сверху убийца проник.
– Так ведь доказано, что несчастный случай, – насмешливо возразил старик.
– Дела проверяются, – строго заметила Надежда Петровна, – и если найдут упущения, отправляют на доследование. Вы не могли бы открыть люк?
– Так ведь слаб я, куда мне, – с прежней насмешливостью развел руками Федор.
“Не полезу же я перед ним в юбке вверх по вертикальной лестнице. Хоть он и старый хрыч.”
– Что ж, придется отложить до следующего раза, – Надежда взялась за перила. – До свиданья.
– Свиданья нам эти ни к чему, – пробормотал Федор, и Надежда Петровна уловила его реплику уже на четвертом этаже.
Выйдя во двор дома, она, однако, свернула не в сторону улицы, а к соседнему подъезду. Быстро преодолев несколько десятков ступенек, она добралась до последнего этажа и остановилась, чтобы отдышаться.
Так и есть! Здесь точно такая же лестница на чердак, а люк, между прочим, открыт. Да и народу на площадке – никого. На всякий случай, она постаралась взобраться наверх бесшумно – лучше, если никто из жильцов не услышит подозрительных звуков.
На чердаке царил полумрак, повсюду лежал толстый слой пыли. Глаза привыкли быстро, и, обведя взглядом переплетения стропил, Надежда Петровна заметила в дальнем углу кучу хлама, а возле нее – наклонившуюся мужскую фигуру. Сердце забилось чуть сильнее, но капитан милиции Кирпикова отогнала дурные мысли. “Чего бояться? Пусть меня боятся, вернее, моей формы”. Она сделала несколько шагов вперед, и тут мужчина выпрямился и повернулся в ее сторону.
Надежда Петровна замерла. И вдруг догадалась – перед ней Федор. Волну облегчения безо всякого перехода сменило чувство опасности. В руке старик держал какой-то предмет. Из-за плохого освещения и расстояния нельзя было разобрать, что это. Впервые в жизни Надюша поняла смысл выражения “засосало под ложечкой”.
Между тем, Федор быстро присел – спиной к женщине, – а потом встал и сделал ей шаг навстречу. Теперь руки его были пусты. Лучшая оборона – нападение, вспомнила Надежда Петровна старое правило, и выпустила в приближающегося к ней Стахевича стрелу вопроса:
– Как же вы смогли – с таким слабым здоровьем?..
– Проволока оказалась мягкой, – с обезоруживающей улыбкой пояснил пенсионер. – А я тут кстати вспомнил, что давно хотел старое одеяло выбросить, – и он кивнул в сторону кучи тряпья.
На ватных ногах, принудив себя усилием воли, Надежда Петровна прошла мимо Федора.
Жильцы устроили в этом углу небольшую свалку. Старый матрац, поломанный стул, рваная телогрейка, какая-то одежда. Сверху действительно лежало дырявое выцветшее одеяло.
Надежда медленно обошла вокруг хлама, изредка наклоняясь и приподнимая отдельные вещи, но нигде не задерживаясь. Старик исподлобья следил за ней.
– Значит, на чердак можно было попасть из любого подъезда, а потом спуститься к вам? – взглянула она на Федора.
– Нет, – коротко ответил тот.
– Почему?
– Так ведь люк закрыт уже, поди, месяцев шесть, любого спросите.
– Чего же вы мне раньше не сказали? Я бы не тратила время попусту и не лазила бы сюда!
Она сердито повернулась и направилась к светившемуся прямоугольнику люка.
– Может, по нашей лестнице спуститесь? – пригласил старик.
– Да нет, я уж как сюда, так и обратно.
Она заглянула вниз – на площадке по-прежнему было пусто.
– Счастливо оставаться!
Выйдя на улицу, Надежда Петровна присела на первую попавшуюся скамейку. Ноги слушались еще плохо. Голова немного гудела. Но главным было не это. На чердаке, там, где копался Федор, под кучей тряпья она заметила то, что искала. То, что предполагала и боялась найти.
Из-под слежавшегося тюфяка выглядывал покрытый облупленной краской обрезок старого радиатора. Точно такого же, как тот, на кухне.
8
Пятница. После полудня.
Итак, картина кардинально меняется. И в то же время… Понятно, если она вызовет оперативников, чтобы обследовать чердак, они уже там ничего не найдут. С другой стороны, совершенно неясно, зачем и кому нужна была смерть Стахевича-младшего. Похоже, отец имеет к этому какое-то отношение. Где и когда между ними пробежала черная кошка? В чем причина? Деньги? Тайное преступление? Желание замести следы?
Вдруг Надежда Петровна подскочила, как ошпаренная. Чуть не упустила единственный шанс! Немедленно в больницу – перехватить Елену, пока она не попала домой.
9
Пятница. После полудня (продолжение).
-…Вам повезло, что застали нас, Лена еще не ушла, – говорила старшая медсестра, выйдя из-за стола. – У нас как раз смена кончается. Хорошая работница. Жаль ее. Такое горе. Сейчас, в наше трудное время, мужа потерять – это большое несчастье. Да еще больной тесть на руках.
– Это кто же больной? – заинтересовалась Надежда Петровна.
– Отец ее мужа. Лежачий он. С ногами проблемы, да и с простатой. Ничего не поделаешь, старость – не радость. Елена часто днем бегала обед ему подать. Только в последнее время перестала. Не знаю, почему. Так вам ее пригласить?
– Да, мне нужно кое-что у нее выяснить. А где мы могли бы устроиться, чтобы нам никто не мешал?
– Оставайтесь здесь, в кабинете. Мне все равно надо обойти отделение.
Надежда Петровна по привычке направилась к столу, но передумала и заняла один из стульев, стоявших вдоль стены. Вот такие пироги… Зачем Лена уходила с работы? И куда? Домой? К якобы больному тестю?
Она вспомнила старика, тот нормальной походкой заходил в ее кабинет, потом там, на чердаке, тоже не лежал пластом. Впрочем, информация старшей медсестры – важный козырь. Надо только угадать, когда его выложить. Разговор предстоит явно занимательный.
В дверь постучали.
Надежда Петровна встала и протянула вошедшей руку:
– Здравствуйте!
Вялая рука, отметила она. Старик, конечно, в состоянии взобраться на чердак. Но пожилой мужчина и слабая женщина против здорового парня? Мало вероятно. Надо искать третьего.
Надежда чувствовала, как напряжена Лена Стахевич. Это было заметно и по фигуре и по выражению лица. Они сели, но не рядом, между ними осталась зона отчуждения – два пустых стула.
– Я пришла, чтобы уточнить кое-какие детали. – Голос следователя был мягким и благожелательным. – У вас есть друзья?
– Так, чтобы сильно дружили, – нет. Есть подруги на работе.
– Домой к вам кто-нибудь заходит?
– Бывает, соседи. Одолжить что-нибудь или о родственниках узнать, если в больницу попали.
– А знакомые мужчины у вас есть?
– Нет у меня никого.
– В таком случае, куда же вы днем с дежурства уходили?
До сих пор Лена сидела с опущенными глазами, но теперь подняла их на Надежду Петровну. Мгновение поколебавшись, она ответила:
– Домой. Обед тестю подать.
– Он же у вас не больной.
– Не больной, конечно. Но не всегда с вечера успеешь все приготовить.
– Зачем тогда вы обманывали вашу начальницу, что он лежачий?
Легкий румянец проступил на щеках медсестры. Она отвернулась и уставилась на висевший на стене график дежурств.
– Я не буду отвечать на ваш вопрос.
– И все-таки – зачем?
Лена молчала.
И тогда Надежда Петровна пошла на риск и, почти не изменив доброжелательного тона, но добавив в него чуть-чуть стальных интонаций, проговорила:
– У вас нет выхода. Вы должны рассказать всю правду. Я нашла тот обломок батареи, которым был убит ваш муж.
Лена слегка качнулась вперед и медленно повернулась к следователю. Вопреки ожиданию, в ее глазах не было ни страха, ни боли, а только все тот же яркий блеск, который поразил Надежду Петровну еще два дня назад.
И опять неожиданно, теперь уже вопреки блеску, в уголках глаз появились две слезинки и скатились вниз по щекам. Потом еще две. И еще. И еще. А блеск не исчезал. Так бывает иногда среди лета, когда ярко светит солнце и одновременно сечет косой дождик.
Надежда не могла разгадать эту гамму чувств. Она вынула из сумочки платочек и предложила его Елене.
– Не плачьте. Успокойтесь. Все равно мужа уже не вернешь.
– Да не надо мне его возвращать, – тихо возразила Лена, вытирая слезы. – Еще не хватает, чтобы вернулся.
– Я слышала, он у вас хороший был, – осторожно вставила Надежда Петровна. – Не пил.
– Ну и что из того, что не пил! Не мужик был, а рыба. Лучше бы пил.
– Неужели вы его за это… – Надежда не завершила фразу.
Лена нашла на рукаве халата пуговицу и принялась ее нервно крутить. Потом отодвинулась еще дальше от следователя и высоко подняла голову, глядя мимо собеседницы.
– Ладно. Скажу. Раз вы начали, все равно не отстанете. Только не думайте, что у меня от признания камень с души свалится. Нет у меня сожаления. Ни капельки. – Она сжала в кулаке платочек. – Вы женщина, вы меня поймете. Я, когда замуж выходила, мало что соображала. А дальше… Бабы собираются – известно, о чем говорят. Вот и наслушалась рассказов, как оно здорово бывает – с мужиком. А у меня – глухо. Муж потыркается, потыркается и на боковую. У нас тут в больнице многие сестрички прямо с больными устраиваются. А я ничего себе не позволяла. Однажды тесть спрашивает:
– Что, скучно с моим сыном?
– Скучно, – отвечаю. Чего уж тут скрывать – ведь отец.
А он вдруг и говорит:
– Давай со мной попробуем?
Я шарахнулась – как это можно такое допустить!
Через несколько дней тесть опять про то же. Я и подумала: почему не рискнуть? Из интересу?
А как попробовала, поняла, что другой дороги у меня уже не будет. С тех пор стала днем с дежурства убегать на часок – с Федором поласкаться. Вечером-то муж с работы приходил. Вы женщина, вы поймете. И надо же, чтобы в последнюю пятницу мужа раньше отпустили. Застукал он нас. Другой бы побил, изматерил, из дому выгнал. А этот – нет. Все ноет:”как вы могли”,”позор”. Отца боится. Пятницу ноет, субботу ноет, а в воскресенье совсем невмоготу стало. Федор вдруг побелел, глаза бешеные сделались. А в кладовке у нас среди инструментов… – Лена внезапно смолкла.
Стало тихо. Во дворе гудел какой-то мотор. По оконному стеклу медленно ползла безмятежная божья коровка. Время шло. Лена сидела неподвижно и, похоже, не собиралась продолжать.
И тогда Надежда Петровна, вдохнув поглубже, сказала:
– Хорошо. Я постараюсь сама описать, что произошло дальше. В кладовке у вас лежал обломок радиатора – вещь, полезная в хозяйстве, бывает, надо подложить куда-нибудь…
Лена молчала.
-…В порыве гнева ваш тесть схватил этот обломок и ударил… в общем, случилось непоправимое.
Лена не реагировала.
– А потом, пока упавший еще дышал, вы влили ему в рот стакан водки. Я ничего не перепутала?
Ответа не последовало. Только по пуговице, которую нервно крутила рука медсестры, можно было предположить, что высказанная догадка близка к истине.
Если это так, то получается, что своей недосказанностью Елена наталкивает меня на определенные выводы, подумала Надежда Петровна. Она не договорила, чем завершилась эта сцена, но ее конец нам известен. Он вполне может быть квалифицирован как результат неосознанных действий в состоянии аффекта, когда человек не управляет собой. Ведь и ситуация нестандартная – старик против молодого. Любопытная версия! И явно заготовленная заранее, на случай, если следствие до чего-то докопается. Убийство в невменяемом состоянии. Только могли бы что-нибудь посерьезнее придумать. История, конечно, душещипательная, но уж откровенно шита белыми нитками: Федору ведь не 20 лет, а 74. Тоже мне, гигант секса…
– Значит, сейчас… – Надежда Петровна споткнулась, подбирая выражение, – сейчас никто вам не мешает?
– Да, – чуть слышно ответила Лена.
– А когда вы в постели со своим тестем, между вами и ним не стоит…ну, скажем так, тень вашего мужа?
Лена недоуменно подняла глаза:
– Тень? В постели? Ну что вы, как это может быть… Вы Федора не знаете… он ведь по специальной системе питается. Каши ест. Травы особые собирает, отвары из них делает. И все принимает по часам. Ни разу не пропустил. От того и сила.
Надежде показалось, что в комнате стало душно. Приподнятое состояние нервного возбуждения, ощущения успеха, удачливой гонки по следу, не оставлявшее ее последние несколько часов, стало медленно выветриваться. Эйфория грозила развеяться, как дым. Все-таки речь не о краже нескольких тысяч из кассы кооператива. Речь об убийстве. Старик будет все отрицать. Елена откажется от своего признания, тем более, что по сути она так ничего и не сказала. Тот кусок радиатора никто никогда не найдет. За это время его можно было закопать в любой точке города. А прими услышанное за версию – засмеют.
– Понятно, – Надежда Петровна встала. – Ваше сообщение еще необходимо обдумать, но как бы то ни было, вы помогли следствию. Можете быть свободны.
Надюша шла по длинному больничному коридору, а в голове крутились неутешительные мысли. Три дня назад все было предельно ясно. Вчера происшедшее внезапно погрузилось в туман. Три часа назад опять все стало ясно. А теперь туман вернулся, и в нем трудно разобрать, где истина, где вымысел.
И все-таки профессиональное чутье подсказывало, что в рассказе Лены что-то есть.
10
Следующий понедельник. Первая половина дня.
После еженедельной “пятиминутки”, начавшейся в девять и закончившейся в 15 минут двенадцатого, Надежда Петровна попросила у шефа разрешения остаться. Когда все разошлись. она подсела к столу:
– Вы требуете сегодня отчитаться по последнему делу. Но я не готова.
– Это что еще за фокусы? Писать разучилась, что ли?
– Все не так очевидно. Появились новые данные.
– Данные сами не прибегают. Я предупреждал: не вздумай копать.
– Но факты есть. Я, конечно, не уверена, что их удастся подтвердить…
– Вот именно. Не уверена – не обгоняй. Особенно, начальство. Я уже
включил твое дело в процент раскрытых. Так что закрывай его немедленно.
Надюша встала, налила себе немного воды из графина, стоявшего на тумбочке, и опустилась на стул напротив шефа, как бы невзначай закинув ногу на ногу и открыв округлые, полноватые коленки. Глаза начальника немедленно устремились в нужном направлении.
– Это очень важно для дела, Павел Григорьевич, – проникновенно сказала Надежда. – Дайте мне совсем немного – всего несколько дней.
С трудом оторвавшись от приятного зрелища, шеф пробурчал:
– Ладно. Два дня. Заходи, информируй.
Выйдя из кабинета, Надежда Петровна старательно одернула юбку. Вот и она стала в служебных целях применять запрещенные приемы. Впрочем, глупо о подобных мелочах говорить в таком возвышенном стиле. Времена не те и нравы тоже.
Ведь, если честно, ее коленки и то, к чему они служили прелюдией, не оставались для шефа непознанной территорией.
Это произошло несколько лет назад. Тогда шеф по сложному делу выехал сам на периферию и захватил с собой Надежду Петровну. Вечером, в захудалой районной гостинице в дверь ее номера постучались. Она была в халатике и уже вытащила из сумки последнюю книгу Стругацких, которых безумно любила. Она догадывалась о возможном визите, но до последней минуты надеялась, что это не случится.
Шеф вошел уверенно, с папкой в руках, которую тут же небрежно бросил на столик, а сам уселся на кровать. Явился он не в форме, как обычно, или хотя бы в рубашке, а в спортивном костюме фирмы Адидас. И это было первое, что убило Надежду.
Перебросившись со своей подчиненной, которая осталась стоять, парой общих фраз, шеф прямо заявил:
– Я думаю, ты знаешь, Надюша, зачем я пришел.
– Знаю, – ответила Надюша.
Она знала. Продвижение по службе, очередное звание, гнев или милость, да и сама возможность работы – все зависело от него.
– Тогда чего же мы ждем? Приступим, – приподнялся он с кровати. Шеф был человеком дела.
…Когда он ушел, Надя долго лежала без движения. Браться за Стругацких она уже не могла. В номере висел запах табака и пота, запах чужого мужчины, грубоватого и беззастенчивого, с солидным животиком, оказавшегося в постели ничуть не лучше ее собственного мужа.
А может, так и должно быть? Может, все современные мужчины – такие?
11
Следующий вторник. Утро.
Надежда Петровна вошла в уже знакомый подъезд и начала медленно подниматься по лестнице. На четвертом этаже она в нерешительности остановилась, постояла и так же медленно стала спускаться. Перила были изрезаны, стены обшарпаны, на подоконниках валялись окурки. Но она сейчас ничего не замечала. Не дойдя до первой площадки всего несколько ступенек, она вдруг снова изменила маршрут и на сей раз благополучно достигла последнего этажа, нигде не задерживаясь. Ей пришлось нажать на кнопку звонка дважды, прежде чем послышались неспешные шаги.
Впустивший ее старый Стахевич был крайне неприветлив. Возможно, она его разбудила или отвлекла от какого-то серьезного дела.
– Опять будете чего-нибудь выискивать? Или снова допрос? И новый протокол? – он посмотрел на нее недобрым взглядом.
– Нет, я хочу… просто поговорить.
Они прошли в “зал” – небольшую гостиную со стандартным набором мебели – стенка, стол, диван, телевизор.
– Садитесь, – предложил хозяин, и сел сам, положив на стол сильные руки с длинными пальцами.
Наверное, очень неприятно ощутить такие пальцы на горле, подумала Надежда Петровна. И куда приятнее – на шее, если ладонь легонько поглаживает ее…
– Видите ли, – сказала она, – открылись новые обстоятельства.
– Знаю, – хмуро отозвался старик. – Ленка сказала. Дура.
Надежда Петровна еще раз про себя повторила текст, который тщательно продумала и выучила наизусть, что было ей совершенно несвойственно. Она всегда говорила без подготовки – и в самую точку. Но на сей раз…
Надюша была сегодня одета не по-служебному – в легкой блузке и юбочке. Собрав все свое обаяние, она как можно приветливее произнесла:
– В следственной практике бывают собые случаи. Ваша невестка назвала мне причину трагедии. И если она действительно такова, у вас вполне мог произойти оправданный эмоциональный срыв. Я пришла провести следственный эксперимент. Лично убедиться в том, что та оценка, которую Лена дала вам, как мужчине, – не преувеличена.
И она взглянула прямо в глаза старика.
Федор несколько секунд стоял, осмысливая сказанное, а потом коротко усмехнулся:
– Раздевайся.
Надежда полагала, что возникшее у нее естественное чувство неловкости наложит свою печать на все дальнейшее. Но, к ее удивлению, это чувство прошло быстро и незаметно, только легким дуновением вдруг прошелестело в сознании: “вы – женщина, вы поймете…”
А потом время перестало существовать. Она забыла обо всем – о деле, о муже, о Елене, о том, где она. Это был какой-то шквал. Он нарастал медленно, но неуклонно. Он поднимал ее на гребень пологой волны, потом опускал вниз, чтобы через какие-то мгновения вознести еще выше, на следующий гребень, и опять бросить вниз, и снова вознести, и падения становились все короче, а подъемы все круче, и казалось, нет конца океану и этому неистовому шторму. И вот она уже стремительно взлетает на головокружительный водяной Эверест, и сердце готово разорваться, и буря вот-вот бросит ее на самую вершину, и вспыхивает ослепительная синяя молния и… все обрывается. Нет ветра. Спокоен океан. Лениво покачиваются волны.
…”Я опущусь на дно морское, я поднимусь под облака”, мурлыкала Надежда Петровна. Она шла по улице. Накрапывал мелкий дождик. До управления было далеко, но она решила идти пешком.
В голову лезли всякие мысли. О том, что вряд ли удастся до августа проведать маму и заодно повидаться с сыном. О закадычной подружке Кате, которой уже сто лет не писала. О невзрачном пареньке из их группы, который безуспешно пытался за ней ухаживать на третьем курсе. “Наверно, у меня сейчас глаза блестят так же, как у Елены”, внезапно подумала она. И рассмеялась.
12
Следующая среда. Полдень.
Надежда Петровна тщательно подшила все документы – отчеты, акты, рапорты, данные экспертизы. Они охватывали всего-то четыре дня – от воскресенья до завершавших папку протоколов допроса в минувшую среду. Больше никаких письменных материалов не имелось.
Вот и все. Следствие закончено. Дело о гибели гр-на Стахевича Валерия Федоровича в результате несчастного случая закрыто. Осталось отдать его на подпись шефу и сдать в архив. Любой из ее коллег справился бы с этой работой в два раза быстрее. И начальству бы на нервы не действовал.
А она еще совсем недавно, в минувшее воскресенье, совершенно не представляла себе ни дальнейшее развитие сюжета, ни финал этой истории. Как обычно вечером, они с Юрой смотрели телевизор. Показывали американский полицейский сериал “Улицы Сан-Франциско”. Юра был весь там – в эффектно снятых погонях, среди подозрительных посетителей ночных притонов, в обманчивом спокойствии китайских кварталов.
А Надюша, забравшись с ногами на диван, часто отвлекалась от экрана, думала о своем, о том, куда двигаться в этом доставшемся ей “простеньком дельце”. И ничего не могла придумать.
Потом был понедельник. Утром она выпросила у шефа пару дополнительных дней. Затем ее послали на встречу со студентами мединститута. Домой вернулась в благодушном настроении.
Но стоило ей включиться в домашние хлопоты, как невидимый проектор стал прокручивать в памяти картинки недавних событий. Чаще всего повторялся один и тот же “кадр”: последний разговор с Леной. Причем, не столько ее слова, сколько интонация и – крупным планом – выражение лица, глаз. А если она говорила правду? Неожиданно для нее самой это возможное отражение чужих страстей настолько разбередило Надину душу, что забравшись в постель, она прильнула к мужу, обняла его. Но Юра в полудреме отвел ее руки и недовольным голосом пробормотал: “Не трогай меня. Я устал.” Через две минуты он уже тоненько свистел в нос.
Надя долго после этого не могла уснуть. Казалось, за столько лет можно было привыкнуть к подобным заявлениям, но каждый раз они обижали ее до слез. Она лежала и думала, как мало надо иногда, чтобы чувствовать себя счастливой. Мало… Да нет, на самом деле – ой как много.
В ту бессонную ночь к ней и пришло потрясающее решение, которое она осуществила вчера…
Сейчас, в кабинете, поставив папку вертикально на стол, Надежда Петровна мысленно попрощалась с ней: ” Мне слишком многое неясно. И вряд ли я сумею найти безупречно доказанные факты и абсолютно точное объяснение причин. В мире чувств и отношений вообще нет ничего абсолютного. Но есть вещи, которые я понимаю. Лишить жизни человека – преступление. А лишить его того главного, что делает жизнь настоящей, полноценной – разве это не преступление? Окажись я в аналогичной ситуации, когда вдруг охватывает безумная ярость, на какой шаг могла бы решиться? Не знаю. Я не имею права ни судить, ни оправдывать. И поэтому я покоряюсь требованиям свыше и закрываю это дело.”
В дверь заглянули ребята из соседнего отдела. Начало второго. Время обеда. Ее, как обычно, звали в столовую. Они всегда ходили туда вместе. Но сегодня она отказалась. Есть не хотелось.
Не хотелось возвращаться и к прерванным делам. Она сидела немного опустошенная, как всегда бывает, когда какое-то время живешь в постоянном напряжении, а потом все завершено, поставлена последняя точка, и некуда себя девать.
Прошло несколько минут. На лице Надежды Петровны появилась странная усмешка. По плотно сжатым губам можно было догадаться, что у нее возник какой-то план. Она положила папку, поднялась из-за стола.
Раньше, отрабатывая версию или анализируя факты, она нередко искала опровержение своей же точки зрения, пытаясь стать на сторону возможного оппонента. Как само собой разумеющееся, этим воображаемым противником всегда был мужчина. Сегодня спорить было не с кем. Две сущности слились в одну. В ней говорил следователь, но говорил он устами женщины: “Признайся себе честно, капитан Кирпикова, ты провела необычное расследование. Такого в твоей жизни никогда прежде не было. И наверняка уже не будет. Зачем обманывать себя? Ты прекрасно знаешь, чего хочешь. Это ведь замечательная идея – сейчас, немедленно, поехать к Федору и сообщить ему радостную весть о закрытии дела. Правда, Надюша?”
И она быстрым шагом вышла из кабинета.

МАРШРУТ НОМЕР СЕМЬ

1
На земле наступил рай.
Все были накормлены, пищу научились получать из любого элемента таблицы Менделеева, выращивая, как кристаллы, на специальных фабриках.
Все имели крышу над головой – у кого-то попроще, у кого-то основательней – в зависимости от климата. И от положения в обществе, разумеется.
Но самым главным было спокойствие, царившее на каждом кусочке планеты – большом или малом. Слово “конфликт” употреблялось только с глаголами давно прошедшего времени.
Религиозные, расовые и прочие различия перестали быть мечом в руках одних и проклятием в устах других.
В Америке генералы, банкиры и гомосексуалисты объединились в “Общество любви к ближнему”.
В России, на Хануку, после третьей свечи православные, обнявшись, ходили по улицам и громко пели:”Старушка не спеша дорожку перешла”, – причем с самыми благими намерениями.
На работе отношения между шефами и подчиненными достигли идеального состояния. Если бы людям рассказали, что во второй половине двадцатого века в Японии в холлах некоторых компаний стояли скульптурные копии начальников, чтобы простые служащие в свободную минуту могли поколотить их и, тем самым, отвести душу, – люди бы долго смеялись.
Все это далось нелегко. С начала третьего тысячелетия сменилось много поколений, прежде чем наступила эпоха всеобщего благоденствия. И можно с уверенностью сказать, что определяющую роль в таком потрясающем взлете человечества сыграла школа.
Предметом номер один давно уже стала история, а звездным часом в ее преподавании – тот день, когда Питеру Бродхаузу из Бельгии пришла в голову гениальная мысль строить учебник не на достижениях и положительных примерах, а на катастрофах, поражениях и биографиях негодяев.
Действительно, традиционная история любой страны с перечнем побед и объяснением неудач происками врагов воспитывала только повышенное самомнение и, в лучшем случае, недовольство другими народами. Показ же последствий трагедий помогал сформировать у школьников отвращение к их причинам – злобе, ненависти, синдрому превосходства, подлости, а, главное, убеждал, что всё это исчезло навсегда. Если же у кого-либо смолоду и проявлялся нежданный интерес к поиску и распознаванию в современном обществе именно этих качеств, то в 12 классе, во время универсальной пожизненной прививки, надо было только сделать маленькую добавку в раствор, нейтрализующую ген агрессивности.
Всего-то делов.
2
Стив и Кэрол медленно двигались по улице. Они направлялись в Бюро организации отдыха.
Несмотря на рабочий день, никто из прохожих не спешил. В толпе не было ни одного злого, хмурого или просто недовольного лица. Все улыбались друг другу, снимая улыбку только на короткое время, пока до встречных оставалось еще несколько метров.
Оба – и Стив, корректировавший школьные учебники, и Кэрол, изучавшая по картинкам животных, – чувствовали необходимость разрядки. Они устали от однообразия и на работе и в семье.
Собственно, специальных мест, где можно было бы на природе отключиться от дел, из-за роста населения уже много лет не существовало. В качестве отдыха рекомендовалась ежедневная пешая прогулка по улицам с сумкой в руках. Однако недавно созданное Бюро обещало что-то новенькое.
Пройдя крошечный коридорчик, они попали в приемную, где уже ожидало несколько человек.
Когда подошла их очередь, любезный клерк радостно распахнул двери:
– Добро пожаловать! Что вы предпочитаете? Все наши мероприятия организованы по принципу: “2 дня, 1 ночь”. Могу предложить маршрут номер 1. Бесподобные ощущения! Пять минут в пасти живой акулы! Вы можете продлить наслаждение – покупайте сразу два билета, третий – FREE. Родителям с детьми до 4-х лет и пенсионерам после 80-ти скидка 50%.
– Любопытно, – заметил Стив. – Я видел акулу только снаружи. Интересно посмотреть на нее изнутри.
– Подожди, – остановила его Кэрол. – Ты будешь развлекаться, а я что буду делать? Так мне не интересно. Нам нужен равноценный отдых на двоих.
– Прекрасно! Специально для вас – казино! Все виды карточных игр – от покера до подкидного дурака! Трехрукие слот-машины! Русская рулетка! И, кроме того, – бесплатные шоу: “Бой пиратов из созвездия Козерога с пиратами из федерального налогового управления!” ”Дрессированные коровы на льду!” “Еврейские штучки в исполнении Зямы Сидорова!”
Стив и Кэрол одновременно отрицательно покачали головами:
– Нам это не подходит. В казино можно выиграть деньги, а потом их надо сдавать. Лишние волнения и хлопоты. Мы привыкли к спокойной жизни.
– Хорошо, – согласился клерк, – возьмите маршрут номер 6. Морское путешествие! Богатейший выбор кораблей – парусник Кука, “Титаник”, подводная лодка “Курск”! Непредсказуемый поворот событий до самой последней секунды плавания! До сих пор наши спасатели всегда успевали вовремя.
– Мне нравится, – улыбнулась Кэрол. – Море, солнце, волны. А как ты, Стив?
– У меня морская болезнь, милая. С детства. – Он знал историю немного лучше своей жены. – А что-нибудь еще, совсем спокойное?
– Пожалуй, только кроссворд.
– А что это такое?
– Будете разгадывать кроссворд на свежем воздухе.
– Замечательно! Это нас устраивает.
– Но вам придется заплатить больше, потому что такая поездка считается индивидуальной, а не групповой. Кроме того, – клерк на мгновение замялся, – необходима еще одна процедура. Вы должны подписать обязательство, что не будете иметь никаких претензий к составителям кроссворда по поводу его содержания и способов отгадывания.
– Всего-то? – отозвался Стив. – Давайте вашу бумагу. Кстати, а как это все организовано?
– Мы арендуем небольшую планету, на которой размещены все маршруты. Вы прибываете туда на космолете, и вас отвозят в выбранный сектор. Вылет завтра в семь утра.
3
Зеленый пикапчик за несколько минут доставил их от космодрома к цели. Когда они вышли, водитель кивнул в сторону длинного одноэтажного здания:
– Ваши чемоданы будут в гостинице. Вам предстоит приступить к делу немедленно.
Прибывшие огляделись. Прямо перед ними на укрытых от солнца трибунах расположились зрители. Позади, загораживая гостиницу, светилось матовое табло, слева от него стоял стол с напитками, справа – столбики, на которых висели большие буквы. Сами Стив и Кэрол находились в центре прямоугольного поля. Во все стороны разбегались блестящие тонкие линии, образуя квадратные метровые клетки. В некоторых из них стояли числа – номера по горизонтали и вертикали. Это и был Кроссворд.
– Итак, мы начинаем, – прогремел голос. – Прошу приветствовать Правителя!
На трибуне, в центральной ложе, появился человек в яркой мантии и высокой шапке.
– Прямо цирк какой-то, – пробормотал Стив.
Однако все зрители, как один, встали и согнулись в поклоне.
– На колени! – приказал тот же голос.
Стив и Кэрол сами не поняли, как оказались на коленях. Правитель сел и положил рядом продолговатый острый предмет. Никогда прежде Стив не видел такого свирепого, устрашающего выражения лица. По его телу пробежал противный холодок.
Между тем над полем разнеслось:
– В вашем распоряжении – день. Кроссворд должен быть разгадан полностью. Вызов значения слова – путем нажатия кнопки.
Стив поднял голову и недоуменно посмотрел на Кэрол.
– Может, уйдем сразу? – предложил он.
– Давай попробуем, – несмело возразила жена. – А вдруг нам будет интересно? В конце концов, это ведь всего лишь кроссворд.
Стив неопределенно пожал плечами.
Они не спеша направились к началу, к клетке с номером 1, и нажали кнопку рядом с цифрой. На табло возникла надпись: “1. Средство, разрушающее нормальные, доброжелательные отношения между мужчиной и женщиной.”
– Виагра! – в один голос воскликнули Кэрол и Стив.
Первый успех воодушевил их. Они стали переходить от номера к номеру. Не сразу все получалось, хотя некоторые задания оказались несложными. Например, на вопрос: “Президент США, прославившийся скандальной сексуальной связью с молоденькой практиканткой”, – они легко назвали 58-го президента из конца 21 века Клифа Соммерсета.
Надолго они застряли на цифре 23: “Тот, о ком абсолютно точно известно, что он не клонирован”. И когда, наконец, выложили слово “Близнец”, на трибунах раздались одобрительные аплодисменты.
И тут знакомый голос возвестил:
– Довожу до сведения играющих: день на нашей планете длится четыре часа. В данный момент время перевалило за полдень.
А дышать становилось все труднее. Солнце жгло немилосердно, напитки не помогали. Приходилось почти непрерывно двигаться – и вдоль рядов, и потому что из-за громадных размеров даже близлежащие слова были плохо видны. Кроме того, надо было ходить к столбикам, снимать нужные буквы, нести их в поле и укладывать на соответствующие места.
Кэрол в изнеможении опустилась на квадрат с номером 31:
– Я больше не могу, – и почти автоматически нажала кнопку. Оба привычно глянули на табло, а потом друг на друга. Значение этого слова озадачило и заинтриговало их: “То, что у каждого человека есть всегда и в то же время есть далеко не у каждого”.
Стив, который уже собирался заявить об отказе от дальнейшего разгадывания, попытался уловить смысл, заключенный в, казалось, лишенной логики фразе. Его профессиональные познания, помогавшие до сих пор, на сей раз были бессильны. Но так хотелось найти это слово! И еще… В нем пробудилось и создавало определенный душевный дискомфорт совершенно незнакомое прежде чувство: ему стыдно было уступать, сдаваться на виду у многочисленной публики, внимательно следившей за их поединком с Кроссвордом.
И все же, взглянув на сидящую Кэрол, Стив громко произнес в пространство:
– Мы устали от вашей игры и прекращаем ее.
В ту же минуту они вздрогнули от резкого, металлического звука, возникшего внезапно и словно тупым предметом бившего по ушным перепонкам.
Это смеялся Правитель. Его голова тряслась, он покачивался из стороны в сторону, и ужасающий скрежет вылетал из ложи при каждом его движении.
А затем безразличный голос информатора произнес:
– Если к концу срока задание не окажется полностью выполненным, вы будете лишены жизни.
Восприняв сказанное как шутку, Стив с усмешкой возразил в том же духе:
– А если справимся – получим приз?
– Да, – ответил голос, – и этим призом станет ваша собственная жизнь.
– Это наглость и произвол! – сорвался Стив. – Мы приехали сюда отдыхать. И мы уходим! Немедленно!
– Вы кое-что забыли, – так же безразлично прозвучал голос. – Вы заключили контракт и подписались, что не будете иметь никаких претензий к организаторам. В вашем распоряжении остался час.
Стив оглянулся – вокруг поля стояли стражники.
Их положение становилось угрожающим.
На табло появилось изображение часов с двумя стрелками – минутной и секундной. Пока оглушенные случившимся игроки осмысливали ситуацию, минутная стрелка прыгнула на одно деление, потом еще на одно. Это казалось неправдоподобным, нереальным, но это – было. Дикий хохот Правителя. Короткие мечи стражников. И прыгающая стрелка.
Кэрол с трудом поднялась и направилась к очередной клетке. Стив как загипнотизированный окинул взглядом сверкавший на солнце массив неразгаданных слов. Он побрел за женой, равнодушно слушал ее голос, когда она читала задание, и долго и мучительно искал ответ даже на самый элементарный вопрос. Разноцветные слова прыгали у него в голове, мигали, прятались в темных уголках сознания, откуда их невозможно было вытащить. Он заставлял себя не обращать внимания на табло, но не выдерживал и постоянно поворачивался в сторону часов.
Сделано было совсем немного, а минутная стрелка прошла уже половину своего пути.
Кэрол подошла вплотную к мужу и посмотрела ему прямо в глаза.
– Стив, возьми себя в руки, – тихо сказала она. – Мы сделаем это. Ты сможешь.
Такая беспредельная вера светилась в ее взгляде, что Стив на мгновенье забыл обо всем. Господи, подумал он, как давно я не видел ее лицо. И глаза. Столько лет… Почему? Что произошло? Мы ведь все время вместе. Я должен видеть их – каждый день, каждое утро. Я хочу видеть их!
Он обнял Кэрол, прижал ее к себе и тут же отстранил. Надо действовать. Словно освежающий ветер дохнул на него. Голова продолжала оставаться тяжелой, но пляска слов в мозгу утихомирилась. Откуда-то появились силы, наверное, чувство опасности включило дремавшие до поры до времени резервы.
Они как будто начали все сначала, но теперь не позволяли себе расслабиться и снизить темп. Стив уже не ходил, а бегал за буквами. Заполнив несколько рядов, они дошли до слова: “То, что помогает укрыться”, шесть букв, вторая и третья – Д и Е.
– ОДЕЖДА, – не задумываясь, сказала Кэрол.
– Возможно, – так же быстро отреагировал Стив. – Но почему не ОДЕЯЛО?
– Нужна последняя буква, – согласилась Кэрол.
Однако получить ее сразу не удалось.
Они двинулись дальше. Иногда ответ занимал секунды, чаще приходилось подолгу копаться в памяти.
И тут внезапно Кэрол осенило:
– Я знаю то, что есть у каждого и в то же время не у всех, – СОСТОЯНИЕ! Понимаешь, мы всегда находимся в каком-то состоянии, а в смысле…
– А в смысле “богатство” – его у нас нет, – завершил ее мысль Стив. – Молодчина!
Между тем, дело шло к развязке. Осталось 8 минут. И остались два слова. Они взялись сначала за то, которое должно дать последнюю букву для другого: “Благодарность за содеянное”. Возникали и отпадали различные варианты – ничто не подходило. И опять Кэрол нашла нужный ответ: РАСПЛАТА.
– Конечно, ОДЕЖДА, – обрадовалась она, – видишь, последняя буква “А”. Давай быстро, у нас только три минуты!
Спеша к последним пустым клеткам, Стив взглянул на ложу и невольно замедлил движение. Что-то не понравилось ему в поведении Правителя. Тот кривлялся, подпрыгивал на месте и выражал явное нетерпение. Стив остановился, сомнения охватили его. Он не решался сделать финальный шаг, который завершит сегодняшний головоломный марафон.
– Скорее! – отчаянно закричала Кэрол. – Ну скорее же!
Повинуясь безотчетному побуждению, Стив в сторонке, на свободном от квадратов месте, сложил слово “одежда”.
– Нет! – торжествующе завопил Правитель. – Нет! Неверно!
– Я тоже так думаю, – громко возразил Стив. – Я ведь просто тренируюсь.
Секундная стрелка часов на табло неумолимо бежала по циферблату. Как-то сразу стало темнее – солнце начало стремительно падать за горизонт. Чуть дрогнул и медленно пополз вниз флаг на мачте возле центральной ложи. Над трибунами повисла мертвая тишина.
И внезапно словно молния пронзила мозг Стива. Он кинулся за буквами и в почти нечеловеческом рывке вбросил их в клетки, образовав последнее слово кроссворда – “СДЕЛКА”.
Ударил гонг. Время истекло.
4
Просторная комната в левом крыле гостиницы была завалена театральным реквизитом. На спинке стула висела мантия Правителя, на полу рядом блестел дамасской сталью ятаган.
В кресле перед широким окном сидел человек и задумчиво смотрел перед собой.
– Пожалуйста, парик, – произнес он, не оборачиваясь.
Молодой помощник, стоявший наготове, быстро выполнил просьбу и не удержался от восхищенной реплики:
– Вы вчера были просто великолепны, профессор!
– Не столько я, сколько они. Прекрасная пара! Я не ожидал, что они сами, без подсказки, найдут ответы на такие сложные задания.
– Но ведь последнее слово…
– Да, ты прав, последнее слово я внушил ему. Что ж, это было необходимо.
– Я у вас многому научился, – помощник слегка поправил парик. – Но я со многим не согласен. Люди счастливы – зачем доставлять им неприятности?
Профессор кивнул.
– Большинство считает так же. Видишь ли, раньше мир был безумным в силу его непредсказуемости, сейчас он безумно комфортабелен. Хочешь взобраться на Эверест? Нет проблем – к твоим услугам эскалатор.
– Но это свидетельство великих достижений человечества!
– Ничего подобного. Все главные открытия – в прошлом. То, что происходило после, – всего лишь стремление приспособить их для устройства спокойной жизни.
– А разве нам нужна какая-то другая жизнь?
– Как ты думаешь, почему исчезла не только дикая природа, но и зоопарки?
– Нет места?
– Не в этом дело. Через десяток поколений в неволе дикие антилопы превращаются в стадо коров, а львы – в обрюзглых котов.
– Не будете же вы утверждать, что и люди…
– Да, и люди. Человечеству грозит гибель – не от болезней, не от инопланетных нашествий, – от самоуспокоенности.
– Вы могли бы стать президентом, профессор!
– Я никогда им не стану. У президентов есть одна особенность – они утверждают, что точно знают, куда надо вести народ. Я не знаю этого. Я чувствую – происходит что-то неладное и пытаюсь понять причины, пытаюсь найти выход. Но я не уверен, что мой путь – лучшее решение вопроса. Ясно только, что надо вернуть человечество к тому времени, когда оно еще умело мыслить противоположными понятиями – смех и слезы, победы и поражения…
– Ради этого ваш отец и арендовал эту планетку?
– И завещал мне продолжить то, что начал он. Ты решил помогать мне – спасибо.
– Однако вы сами признались, что еще ни разу не добились успеха, ваши клиенты прекращали борьбу почти сразу же.
– Смотри! – негромко произнес профессор, приподнявшись в кресле.
Было раннее утро. Из гостиницы вышла пара и направилась в сторону космодрома. В них легко было узнать Стива и Кэрол, и в то же время могло показаться, что это совсем другие люди. Они шли быстрым энергичным шагом, Кэрол иногда поглядывала на Стива, и в ее глазах светилась гордость за мужа. Они улыбались друг другу – и это была совершенно иная улыбка, чем прежде, – не привычная маска беззаботного существования, а радость победы и вновь обретенной жизни.
Профессор проводил их взглядом:
– Что ж, впервые удача не отвернулась от меня. Значит, еще не всё потеряно.
Он встал, поднял с пола ятаган и обратился к помощнику:
– Помоги мне надеть мантию.

ЭТА НЕЛЕГКАЯ НАУКА ОТДЫХА

Давно это было. Впрочем, если мыслить историческими категориями, то не очень. При Никите Сергеевиче. Первый секретарь был немолод и опытен и все же не предвидел, что его ожидает. А мы были молоды и неопытны и тем более не подозревали, что нам придется пересечь четыре эпохи – оттепель, застой, перестройку, демократию. Впрочем, даже если бы и подозревали, на тогдашнем нашем поведении это бы никак не отразилось. Потому что не было у нас понимания сути событий.
Одним словом, шел 1960-й год.
Студенческая жизнь известно какая. Хиханьки да хаханьки, гуляния да провожания, а потом ударный труд в поте лица. Но в промежутках почему-то очень хотелось есть. А стипендии хватало ровно на неделю. Вот и ходили мы с ребятами по ночам на железнодорожную станцию разгружать вагоны с углем. Отсыпались на лекциях. “Угольные” деньги исчезали с трагической быстротой И тогда цикл повторялся.
Накануне сессии, в окружении конспектов и учебников, я почему-то начинал размышлять о смысле жизни. Великие люди, думал я, к чему стремились, того и добивались. А чем я хуже? Но должен быть какой-то секрет успеха. И однажды меня осенило: опыт! Чем ярче и разнообразнее ситуации, в которых побывал, тем болъше шансов извлечь из них мудрые уроки.
Приступать к решительным действиям надо было немедленно. Позади – несколько лет учебы, впереди – только последний курс, а за ним уже светится непаханное поле работы. Времени для накопления опыта – с гулькин нос. Но с другой стороны, нафаршированные формулами, законами, а также диа-, ист- и прочим матом мозги настоятельно требуют разрядки. И я решил сочетать приятное с полезным.
– Нам необходимо куда-нибудь поехать отдохнуть, – сказал я Ларисе, своей будущей жене, которая тогда еще была не женой, а просто любимой девушкой.
– Конечно, – обрадовалась она. – Поедем к нашим под Минск, там лес, речка, парное молоко.
– Нет, – сказал я твердо. – Мы должны изучать жизнь. Нам надо общаться с людьми. Постараемся подыскать что-нибудь вроде дома отдыха.
– Ладно, – с кислым видом согласилась Лариса. – Будем изучать жизнь.
Поскольку мы исправно платили членские взносы, то с чистым сердцем отправились в отраслевой горком профсоюза.
Первое, что мы увидели, когда зашли в кабинет, был висевший на стене лозунг: “Туризм – лучший отдых”. Под ним сидел румяный круглолицый мужчина в сером костюме и при галстуке.
Мы представились.
– А, юная смена! Будущая советская интеллигенция! Хотите оздоровиться?
– Да, мы пришли просить путевки.
– И куда молодежь желает?
– Нам бы что-нибудь подешевле, – сказал я, опустив глаза.
– И поинтереснее, – добавила Лариса, подняв глаза на мужчину.
Тот с энтузиазмом придвинул к себе список.
– Значит, так. Есть разные турбазы в Белоруссии – Брест, Витебск. Можно в Брянские леса. Вот еще – Подмосковье.
– А южнее ничего не найдется? – игривым голосом спросила Лариса.
Мужчина перевернул лист и стал изучать список с другой стороны.
– Могу предложить Теберду.
– Это где? – осведомилась моя спутница.
– Это, скажу я вам, Кавказ.
– Кавказ – очень хорошо, – поспешил я вставить слово. – А что там за отдых?
– Как обычно. Скажу из собственного опыта. Живете на базе и систематически выезжаете автобусами на экскурсии. Ну, там, – озеро Рица, шашлычные в горах, древние монастыри – но это менее интересно.
– Нам подходит, – сказал я.
– Тогда пишите заявления. Вы не муж и жена, надеюсь? – обратился он к Ларисе.
– Что вы, нет! Просто однокурсники.
– Это хорошо, – неизвестно почему заявил мужчина.
– А как туда добираться? – спросила Лариса.
– На путевке написано: “Проезд по железной дороге до города Черкасск”.
Мы поблагодарили, и на следующее утро я помчался на вокзал. Не очень просторное помещение представляло из себя привычную картинку походной жизни. Здесь на лавках и на полу ели, спали, пеленали детей, создавали временные объединения по интересам. Через весь зал, извиваясь и закручиваясь кольцами, тянулась разноцветная змея. Это была очередь в предварительную кассу. Почему-то пульсировала и видоизменялась только голова змеи, а хвост оставался на прежнем месте, без всякого движения.
К заветному окошечку удалось добраться на исходе рабочего дня.
– Мне два билета до Черкасска, – выдохнул я и назвал дату. До шести было еще немного времени и оставался вполне реальный шанс попасть в свою столовую до ее закрытия.
Кассирша долго и безуспешно копалась в каком-то справочнике. Отложила его, взялась за другой. Опять вернулась к первому. Потом поднялась и вышла .
Очередь за мной начала роптать. Между тем, кассирша вернулась со стопкой других справочников, добросовестно перелистала их и закрыв, наконец, последнюю потрепанную книжку, произнесла: “Станции с таким названием на железных дорогах Советского Союза не имеется”.
– У меня в путевке ясно написано: Черкасск. Может, вы еще раз посмотрите? – взмолился я.
Этого уже очередь выдержать не могла.
– Разберись сначала, куда ехать, а потом иди за билетом! – крикнул мужчина с чемоданом.
– Хватит! Наговорились! – подвела итог стоявшая за мной женщина атлетического сложения и, мощным движением отодвинув меня в сторону, закрыла собой амбразуру кассы.
Пять дней ушло у меня на то, чтобы выяснить, что Черкасск – это название города, а станция при нем именуется Баталпашинск.
И вот мы на месте, на привокзальной площади. Над головой – кавказское небо. Остается найти турбазу. Указателей – никаких. Первые три человека, к которым мы обратились, ничего вразумительного сказать не могли. И тут моя спутница, которая уже тогда была мудрой, хотя еще не была моей женой, сказала:
– Надо спросить милиционера.
Мы вспомнили, что видели его на перроне.
– Теберда? – переспросил он. – Конечно, знаю! Там мой шурин живет.
– А разве это за городом? – вопросительно взглянул я на него.
Милиционер рассмеялся.
– Ну, ты даешь! Туда еще пилить и пилить.
– А далеко отсюда?
– Как сказать. Километров 110 будет.
– Сколько? – упавшим голосом переспросила Лариса.
– 110, – повторил страж порядка. – Да вы не волнуйтесь, туда автобус ходит. Автостанция рядом.
Вскоре выяснилось, что автобус на Теберду ушел час назад.
– А когда следующий?
– Как – когда? – удивилась кассирша. – Завтра, в то же время.
Приближался вечер. С группой таких же новичков, спешивших туда же, мы попытались дозвониться до председателя горисполкома. Нам повезло. Через некоторое время появился присланный за нами грузовик.
Когда мы устроились в кузове, было уже совсем темно. Южная ночь проколола небо тысячами светящихся точек, но только в лучах фар можно было увидеть крутые серпантины, по которым мы взбирались все выше и выше. В Теберду приехали далеко заполночь. Шофер подвез нас к замысловатому зданию, выглядевшему таинственно в неярком свете фонарей. Пока сонная дежурная принимала документы моих попутчиков, я с удовольствием оглядывал уютный корпус.
Подошла наша очередь, и я подал путевки. Женщина внимательно посмотрела на них.
– Это не к нам, – сказала она. – Вам на турбазу, а у нас дом отдыха. Ваша – в конце поселка.
Я почувствовал на затылке взгляд моей будущей жены, но почел за благо не поворачиваться.
– Куда же мы ночью? – с надеждой спросил я.
– Ладно уж, оставлю вас до утра, – смилостивилась дежурная.
С рассветом мы с Ларисой уже двигались в указанном направлении. Кончились дома и показался зеленый щит с надписью: “Туристский лагерь Теберда”. За оградой стояли ряды больших стационарных палаток и маленькая деревянная хибара. Контора, догадались мы.
Вечером новоприбывших собрали для знакомства. Выяснилось,что мы теперь одна группа, которая уже завтра отправляется в горы.
– На автобусе? – спросил я, вспомнив горком профсоюза.
Инструктор посмотрел на меня, как на ненормального.
– Пешком, – сказал он. – Никакого транспорта. Тут вам лагерь, а не санаторий. Поход первой категории сложности. Круговой. Возвращаемся сюда же. А теперь пусть каждый расскажет о себе.
И пошли имена, города, профессии, то серьезно, то с шуткой, но запомнить всех сразу, конечно, было невозможно. Народ собрался разный, иногда случайный, – как пожилая пара, которая не знала толком, куда едет, и твердо заявила, что уж теперь не сдвинется с места.
Осталось всего четверо, когда поднялся высокий парень, как выяснилось, врач, с насмешливым выражением лица и зачесанными назад волосами. Его слова разительно отличались от того, как говорили остальные.
– Каждый в жизни гоняется за своей жар-птицей А ухватит ее за хвост, – оказывается, это обыкновенный петух, годный разве что на суп. Я ни за кем не гоняюсь. Я наблюдаю.
Удивительно, но все ребята из последней тройки представили себя интересно и своеобразно, так что за словами каждого был виден определенный характер. И я тут же дал им для себя новые имена.
Достав чистую записную книжку, купленную еще дома, я сделал первую запись:”Теберда. Действующие лица: Философ, Скептик, Идеалист, Практик.”
Я был доволен. Накопление опыта шло стремительными темпами.
На следующий день группа собралась у склада, где мы получали снаряжение и продукты на все время похода. Казалось, унести это невозможно. Но инструктор знал свое дело. Хотя женщин было больше, чем мужчин, груза они получили значителъно меньше. А наши казенные рюкзаки, набиваемые тушенкой, сгущенкой, хлебом и всем остальным, быстро стали почти круглыми. Я смотрел на них с внутренним холодком, Философ – безразлично, а Идеалист попросил добавить ему еще пару банок. Практик приспосабливал палатки, ведра, котлы и прочий инвентарь так, чтобы его было удобнее нести.
Потом инструктор дал команду, и два добровольца помогли каждому поднять неподъемный рюкзак и надеть его на плечи. Поход начался.
Никогда раньше я не представлял себе, что это так тяжело. Узкая тропинка, петляя, взбирается вверх. Группа, растянувшись, движется по ней гуськом. Первый – инструктор, замыкает цепочку самый сильный, чтобы помочь тем, кто начнет отставать. Рюкзак пригибает к земле и видишь только ноги впереди идущего. А солнце жжет, пот заливает лицо, начинает перехватывать дыхание, и кажется – ноги сейчас не выдержат. Шаг, еще шаг, еще десять шагов, еще… И как долгожданное счастье – привал.
А потом мы расставили палатки на поляне, где предстояла первая ночевка. Ужин, приготовленный на костре, казался очень вкусным, вечер располагал к общению. Но усталость свалила всех – и новичков, и бывалых бойцов.
Нас в палатке, кроме комаров, было четверо: мы с Ларисой, Идеалист и Антон, студент из Сибири. Антон был не то чтобы худой, а прямо тощий, но я в первый раз видел человека, который столько ест. За ужином он проглотил две порции, добавку, а потом выскреб то, что оставалось в котле. Захрапел он почти мгновенно. Мы натянули на себя все имевшиеся теплые вещи, Идеалист сам выбрал место с краю, где всегда холоднее, и блаженный сон смежил наши веки.
Но уже следующий вечер собрал всех у костра. Ларисе в тот день не повезло. Она натерла ногу н стала хромать. Шла она между Философом и Идеалистом. Первый сделал вид, что ничего не заметил, второй взял у нее рюкзак и понес его сам. Я был замыкающим и ничего не видел.
И теперь мы пытались подлечить ногу и готовили обувь к завтрашнему переходу. Когда подошли к костру, там уже звучала песня. Запевала женщина средних лет.

Вот солдаты идут
По степи опаленной,
Тихо песню поют
Про березки да клены…

Все вполголоса подпевали, и лица ребят были серьезны н задумчивы. Отблески пламени плясали на них, как сполохи всепожирающего огня той недалекой военной поры, которая обожгла судьбы каждого из нас.
Но песни у туристского костра – это особый жанр. Кроме хорошо известных, здесь звучат и шуточные, и сочиненные безвестными авторами, и такие трагические, как “Горно-Баксанская”, посвященная погибшим товарищам-альпинистам. И, конечно, – пародии, когда на популярную мелодию придуманы совершенно другие слова.
И вот уже на мотив утесовской “Если любишь – найди” наш импровизированный хор с упоением выдает.

Помнишь мезозойскую культуру,
У костра сидели мы с тобой.
Ты на мне изодранную шкуру
Зашивала каменной иглой.
Ты иглой орудовала рьяно,
Не сводя с меня косматых век.
Ты была уже не обезьяна,
Но, увы, еще не человек.

Песни сменяют одна другую, медленно угасает костер, и ночь неслышно опускается на отроги главного Кавказского хребта.
Мы сами не заметили, как походная жизнь стала привычной. Запас провизии потихоньку убывал, свои продукты один за одним отдавали те, кому нести их было труднее. Наконец, дошла очередь и до меня. Я с радостью развязал рюкзак, чтобы достать требуемую тушенку и не сразу понял, что в руки мне попалась открытая банка. Она была пуста, но внутри для веса сидел камень. Я лихорадочно вывалил содержимое рюкзака на землю. Таких пустышек оказалось четыре! Кроме того, одной банки вообще не хватало. Я сидел, как пришибленный, не понимая, откуда такая напасть.
– В чем дело? – поинтересовался Идеалист.
Я объяснил ему ситуацию. Рюкзак моего соседа по палатке тоже был пока полон. Мы открыли его – точно такая же картина! Антон уже часть своего груза отдал, но у него было все в порядке.
– Пойдем к инструктору, – сказал Идеалист.
– Первый раз вижу такое, – недоуменно проговорил наш руководитель. – Всякое бывало. То хлеба кусок, то сахару из рюкзака прихватят, но чтобы так… Это же наша дневная норма. У вас есть какие-нибудь подозрения?
Мы пожали плечами. На ночь все палатки застегивались, а рюкзаки оставались снаружи. Но посторонние были исключены. Действовал кто-то свой.
– Ладно, – решил инструктор, – не будем поднимать шума. С голода не помрем, придется экономить. И давайте понаблюдаем, может быть, что-то удастся узнать.
Я стал подозрительным. Перебирал каждого, пытался проанализировать его поведение, способен он на такое или нет. А вечером долго не мог уснуть, прислушиваясь к шорохам за палаткой.
Следующей точкой нашего маршрута была Домбайская поляна, одно из красивейших мест Кавказа. До нее оставался один дневной переход.
С утра я дежурил, поэтому позавтракал раньше и, углубившись в заросли, отошел от стоянки метров на сто. Мне хотелось сделать важную пометку в своей записной книжке вдали от посторонних глаз. Написав всего два слова: “Тушенка – кто?”, я задумался. И вдруг услышал чьи-то шаги.
Непроизвольно пригнувшись, я спрятался за кустик. Человек подошел к дереву невдалеке от меня, сел на траву. И я увидел ЕГО. Он достал из-под штормовки банку, вскрыл ее перочинным ножом, вынул из кармана ложку и спокойно и размеренно опустошил содержимое. Затем вытер ложку, спрятал ее и, найдя подходящий камень, загнал его внутрь. Убедившись, что он сидит жестко и не болтается, спрятал банку под штормовку и не спеша пошел по направлению к лагерю.
Я не мог прийти в себя. Противная мелкая дрожь пробежала по моему телу. Как поступить? Идти сообщать о своем открытии? Я уже знал, что не сделаю этого.
Мы вступили на воспетый в песнях Домбай, мы шли мимо альпинистских лагерей, и совсем рядом высились белоснежные папахи пиков, но все мое существо, все восприятие окружающей красоты было отравлено знанием. Знанием и тайной.
Группа поднялась к высокогорному приюту. Это была последняя остановка перед перевалом. В домике нас ждали дрова, спички, вода. Это заготовили те, кто был здесь перед нами. Уходя, мы сделаем то же самое.
Когда вечером у костра разговор перекинулся на международные проблемы, женщины ушли спать. Близость вершин настраивала на рассуждения о вечном.
И я решил бросить пробный шар.
– Ребята, вам никогда не приходилось задумываться о смысле жизни?
– А как же! – немедленно отозвался Философ. – Я это делаю регулярно, каждое третье воскресенье месяца. С двенадцати до двух. Я даже придумал крылатое выражение: “Жизнь прожить – не поле перейти”.
– Да брось ты! Я серьезно. – Такой тон меня не устраивал. – Вот довелось услышать недавно, что главное для человека – опыт.
– Безусловно,- с готовностью откликнулся Философ. – Мое второе изречение так и гласит: “Век живи – век учись”.
– Дураком помрешь, – не преминул вставить Скептик.
– Увы, – включился Идеалист, – мертвому все равно – дурак он или умный.
– Зато его детям не все равно, – резонно заметил Практик.
Беседа явно двигалась не туда. Но я не сдавался.
– Ладно, оставим в покое других. Давайте взглянем на себя. Как наши поступки отражаются на окружающих?
– Надо просто поступать по совести и делать людям добро, – заявил Идеалист.
– Это далеко не просто, – возразил я. – Бывает, мы думаем, что совершаем добро, а оно оборачивается злом.
– Думать вредно, – убежденно сказал Скептик. – Все, кого я знаю, делают то, что считают нужным. Если по поводу каждого шага думать, голова расколется.
И тут я встретился глазами с НИМ. И ОН понял, что я – знаю.
На миг у костра возникла пауза.
– Что ж – спокойно сказал в наступившей тишине Философ. – Я вам сделаю подарок. Я открыл три закона. Это действительно мое, без обмана. Дарю. Пользуйтесь. Можете записать закон первый. Количество доброты в мире неизменно. Сколько в одном месте прибавится, столько в другом убавится. Закон второй. Иметь доброту – хорошо, а добро – лучше. И, наконец, закон третий. Хорошо жить – хорошо.
Все рассмеялись. Инструктор подвел черту:
– Завтра трудный день. Надо выспаться.
И вот последние метры вверх. Озеро, голубое и бездонное. Ледник, из-под которого талая вода ручейками стекает в озеро. И, наконец, перевал.
Перед нами открылась панорама уходящих к горизонту гор. Далеко внизу, в ущелье, извивалась ленточка шоссе. Машины на ней казались игрушечными. Туда-то нам и предстояло спуститься.
Идти вниз оказалось несравненно труднее. Ботинки скользили по влажной земле. Рюкзак за спиной так и норовил придать телу ускорение. Одно неверное движение – и камнем покатишься по склону.
Я шел, как обычно, в конце, стараясь ступать осторожно и немного откидываясь назад. Тропа повернула влево, и в этот момент кто-то резко и сильно толкнул меня сзади. Небо и горы прокрутились перед моими глазами, и я понесся вниз, непонятно каким чудом оставшись на ногах. Ясно было, что это может кончиться печально. Совершая нелепые прыжки, я сумел сбросить рюкзак, упал и ухватился за один из кустов. Ветка скользнула, руку сразу обожгло, и меня бросило дальше. Но скорость уже была погашена, и два кустика, росшие ниже, задержали мое падение.
Первым до меня добрался инструктор. Потом подошли остальные.
– Поскользнулся, – пробормотал я.
Ушибов и содранной кожи хватало, но, в общем, все обошлось. Меня перевязали, принесли мой рюкзак. Я обвел взглядом сидевших вокруг ребят – ЕГО среди них не было.
На значительном расстоянии от нас ниже по склону двигалась одинокая фигурка.
– Куда же он? – вскрикнул кто-то.
Мы видели, как фигурка вышла на шоссе, постояла, а потом исчезла в машине, идущей в направлении лагеря.
Когда вечером мы вернулись на базу, Идеалиста там уже не было.
Мы потом долго с Ларисой вспоминали это последнее студенческое лето, эдельвейсы на зеленых полянах, бесконечный малинник с огромными сладкими ягодами, бьющий из расщелины нарзанный источник. И, конечно, наших товарищей и все, что тогда приключилось с нами.
– Теперь у нас есть настоящий туристский опыт, – торжествующе заявил я. – И в следующий раз…
Но следующего раза не последовало.

2.

Прошло немало лет, прежде чем семья, дети и забота о хлебе насущном выпустили нас из своих цепких объятий и дали возможность расслабиться и поехать отдохнуть.
– На Кавказ? – спросил я.
Жена покачала головой.
– Помнишь, что мы пели на последнем костре? На мотив “Вот солдаты идут? – напомнила она.
Я улыбнулся, и в квартире на два голоса опять зазвучала полузабытая мелодия.

Вот туристы идут
Без пути, без дороги,
Песен уж не поют,
Еле тянутся ноги.
И такая их жизнь
Привела к афоризму:
Лучший отдых – туризм,
Лучший отдых – туризм,
Отдых лучше туризма.
Наверное, отблески далеких костров заиграли в моих глазах, потому что Лариса поспешила погасить их.
– Мы уже вышли из этого возраста, – сказала она. – Пора отдыхать как все нормальные люди.
И добавила:
– Я переговорила со знакомыми. Советуют Пярну. Недалеко от нас, хороший пляж и по дороге можно удивительные места посмотреть.
Опыт предыдущей семейной жизни подсказывал, что возражать бес-полезно.
И мы поехали в Пярну.
Позади остались знакомые улицы Вильнюса и незнакомые площади и соборы Риги. В Таллинне мы пошли в Старый город. Он поразил средневековой архитектурой, обилием лавочек и кафе, каким-то особым воздухом, атмосферой, которую невозможно ни придумать, ни подделать, которая была там всегда.
Назавтра к полудню мы были в Пярну. У автовокзала приезжающих встречала местная курортная биржа. С двух сторон тротуара стояли женщины, подростки и старики, предлагая жилье.
– Давай присмотримся. Надо, чтобы у хозяина было подходящее лицо, – шепнула мне Лариса.
– И не очень загребущие руки, – шепнул я ей в ответ.
В конце концов мы договорились с миловидной женщиной, которая обещала нам тишину и покой. Она сдавала комнату, сама жила на кухне, но большую часть времени проводила на работе. К тому же она была одинокой.
Место оказалось действительно хорошим, вдали от улицы. Валя – так звали хозяйку – показала наши апартаменты. Обстановка выглядела довольно скромно, но все необходимое имелось. Главное, мы теперь сможем сказать, что отдыхали, как люди.
Вскоре у нас появился ежедневный маршрут. С утра мы отправлялись к морю.
Пляж в Пярну – явление на Балтике особое. Можно идти в глубь залива на десятки и даже сотни метров от берега, а вода все еще будет чуть выше пояса. Потому и прогревается она значительно лучше, чем в любой другой части этого почти северного моря.
Редкое для здешних мест сочетание тихой безветренной погоды и теплого залива привлекало сюда многих ленинградцев и москвичей, особенно с детьми. Здесь все со всеми были давно знакомы, и мы со своей белорусской пропиской выглядели немного чужими.
Но нас это особенно не волновало. Воздух, вода и песок принадлежали всем, и никто их у нас отнять не мог.
На третий день я полулежал на спине, подставив июльскому солнцу все еще белые грудь и ноги, и глядел на плескавшихся у берега детей. Жена читала книгу.
– Посмотри вправо, – окликнул я ее.
Она подняла глаза и увидела своего любимого артиста Михаила Козакова. Выглядел он импозантно – в шортах, из кармана торчал плэйер, на голове – наушники. Мы тогда о таком чуде техники даже и не слышали. С отсутствующим видом, глядя в пространство, он фланировал взад-вперед вдоль берега.
Потом мы узнали, что в Пярну, в своем доме, жил известный российский поэт Давид Самойлов, и время от времени к нему приезжали разные знаменитости.
– А ты посмотри влево, – в свою очередь, подсказала мне Лариса.
Я обернулся и увидел живописную группу людей, а среди них крупную фигуру нашего земляка Фимы, несколько лет назад уехавшего в Питер. Так мы познакомились со сплоченным коллективом ленинградцев. Они оказались отказниками, впрочем, особо не афишировавшими свой статус. Как и положено, их всех выгнали с работы, едва лишь они подали просьбы о выезде. Надо сказать, что, не растерявшись, Фима и его друзья устроились представителями свободной профессии – страховыми агентами. И сейчас, в Пярну, обсуждали планы своих дальнейших действий.
Город оказался очень приятным и уютным, нам нравились улицы, названия которых на эстонском языке и выговорить было невозможно, а после перевода они оказывались все теми же Советской, Социалистической, Октябрьской и т.д. Но самым важным объектом для нас оставалась столовая рядом с пляжем, куда мы бежали занимать очередь за час-полтора до предполагаемого приема пищи, иначе принимать потом было уже нечего.
Удивительно, но на пляже местные жители почти не появлялись. Зато они заполняли многочисленные спортивные площадки, разбросанные по всему городу. И, главным образом, теннисные корты.
После нескольких дней любования мощными подачами, умелыми обводками и, конечно, белыми рубашками и шортами, моя жена заявила:
– Удивительно красивый вид спорта. Я тоже хочу научиться.
Взяв напрокат ракетку и мячик, мы долго искали, где можно было бы бесплатно пристроиться, пока не набрели на маленькую нестандартную площадку, имевшую главное достоинство для начинающего – вертикальную стенку.
Возле нее как раз тренировался мальчишка лет девяти, уверенно отбивая отскакивающие мячи. Моя будущая чемпионка, глядя на него, стала усваивать технику. Площадка была огорожена высокой сеткой и выбить мяч за ее пределы казалось невозможным. Но Ларисе это удавалось почти каждый раз. Я исправно бегал на улицу, подбирал мяч и приносил его назад. Мальчишка прекратил тренировку и с раскрытым ртом наблюдал, как мяч, отскакивая от перекошенной ракетки, описывает немыслимую траекторию.
Наконец, он не выдержал, подошел поближе и вежливо осведомился:
– Простите, пожалуйста, можно я задам вам вопрос?
– Конечно, мальчик, – улыбнулась моя жена. Она любила детей.
– А почему вы, такая большая, так плохо играете?
Лариса засмеялась.
– Потому что никогда раньше не училась. Когда я была такая, как ты, я даже не знала, что такое теннис.
– А вы жили в другой стране?
Лицо моей милой, мудрой спутницы стало серьезным.
– Да, мальчик, – сказала она задумчиво. – Мы жили в другой стране.
Вечером разговор зашел об итогах первой половины нашего пребывания в Пярну.
– Все идет отлично, – жизнерадостно заявила Лариса. – И ты можешь полностью посвятить себя твоему знаменитому изучению жизни.
– Как ни странно, твой сарказм имеет основания, – отреагировал я. – Видишь ли, мои убеждения уже пошатнулись. Каждый шаг – это новый опыт, но каждый шаг – это отрицание старого опыта. Может, вообще в нем нет никакого смысла? Ведь ничто в жизни не повторяется дважды. Даже если женишься во второй раз, то вступаешь брак не с той же самой, а с совершенно другой женщиной. А каждая женщина, как известно, – это целый мир. Или миф. Во всяком случае, всегда что-то новенькое и абсолютно непредсказуемое.
– Ишь ты, как заговорил! Какие игривые мысли появились! – иронически бросила жена. – Это от свежего воздуха, что ли?
– Нет, это от обедов в местной столовой, – пояснил я. – Уж этот опыт, надеюсь, не повторится.
– Ладно, гаси свет, – сказала Лариса, поворачиваясь к стене.
Посреди ночи нас разбудили глухие удары. Казалось, кто-то методично бьет кувалдой по стене. Мы не сразу сообразили, что стучат во входную дверь, которая вела с лестничной площадки на кухню. Я добрался до нее и спросонья задал естественный вопрос:
– Кто там?
Снаружи грубый мужской голос прокричал что-то по-эстонски.
– Что вам нужно? – попытался я спросить иначе.
– Открывай! – уже на русском раздалось за дверью.
– Простите, мы вас не знаем. Что вам нужно? – повторил я.
– Валя нужна! Открывай!
– Хозяйка на работе. Приходите утром.
– Врешь, собака! Это она тебя научила! Она там с тобой!
– Я вас не обманываю. Может, ей что-то передать?
В ответ в дверь забарабанили с удвоенной энергией. В моей памяти вдруг всплыла история, услышанная уже здесь. Когда в 1944-ом немцы покидали Эстонию, весь залив был запружен лодками. Это тысячи местных жителей пытались удрать в Швецию от Советской Армии и советской власти. Некоторым это удалось. Но не всем. Может, тот, кто сейчас стучится, – один из незадачливых беглецов?
– Молчи, – шепнула мне Лариса.
Мы затаились. Прошла минута, другая, и неожиданно стук прекратился. Мы услышали удаляющиеся шаги.
– Кажется, пронесло, – сказал я. – Пойдем досматривать сны.
Мое тело стало опять медленно погружаться в приятную беззаботность дремоты, и тут я почувствовал, что жена толкает меня в бок.
– Слышишь? Кто-то скребется за окном.
Выбравшись из теплой постели, мы крадущимся шагом пересекли в темноте комнату и прильнули к холодному стеклу.
Несмотря на то, что наша квартира находилась на первом этаже, окна были расположены высоко, потому что с этой стороны дом стоял на косогоре. Чтобы облегчить своей кошке выход на прогулку, Валя проложила от кухонного подоконника к земле длинное бревно. Вот по нему и карабкалась сейчас грузная темная фигура. Мы с волнением, как самые заинтересованные зрители наблюдали за поединком человека и бревна. Казалось, еще мгновение – и рука дотянется до подоконника, но тонкое бревно пружинило, и тело съезжало вниз. Попытки повторялись снова и снова, но было заметно, что смелый посетитель уже устал. Упав в очередной раз, мужчина поднялся и тяжело зашагал вдоль дома.
– Сейчас он вернется к двери, – пророчески сказала жена. Увы, она ошибалась очень редко.
Грохот кулаков в не очень надежную преграду возобновился с новой силой.
– Готовность номер один, – объявил я.
Мы оделись по полной форме, натянули на себя штормовки и вышли на кухню. Жена достала из кармана перочинный ножик.
На площадке разбушевавшийся мужчина выдал сложную трехэтажную конструкцию на интернациональном русском языке. Это свидетельствовало о серьезности его намерений.
Что делать? Телефона нет, милицию не вызовешь. Да и стоит ли? В чужом городе, в чужом краю? Несмотря на шум, все соседи молчат. Видно, привыкли к таким спектаклям.
– Будем вести переговоры, – вполголоса произнесла Лариса.
– Уважаемый товарищ! – вклинилась она в короткую паузу между ударами. – Давайте разберемся! Но, пожалуйста, перестаньте сначала стучать!
Реакция с площадки последовала незамедлительно.
– А ты еще кто такая? Сейчас буду дверь ломать!
Угроза казалась вполне выполнимой. Я поискал глазами, что бы использовать для заграждения.
Между тем жена продолжила диалог.
– Зачем вам нужна Валя?
– Валя – моя женщина!
– Это очень хорошо. Она замечательная женщина. А вы, судя по голосу, очень приятный мужчина.
На миг за дверью стало тихо.
– Я злой, – задиристым тоном заявил незнакомец. – И, как это сказать, – зло-памятный. Валя в Сибири родилась.
– Разве она не эстонка?
– Эстонка. Конечно. Но ее родителей вывезли перед войной. В Сибирь. Там она родилась. А они умерли.
– Это очень печально. А вы тоже оттуда?
– Нет, я местный.
На площадке заворочались, потом что-то тяжело шмякнулось, и стало ясно, что мужчина уселся под дверью. Моя жена повторила тот же маневр с другой стороны.
– А все равно я русских люблю! – донеслось теперь уже снизу.
– Вот и молодец! – обрадованно откликнулась Лариса. – А за что?
– Вы нам культуру принесли.
Лицо моей жены вытянулось от удивления:
– Вы так думаете?
– Нам об этом в армии на политподготовке говорили.
– А в чем это выражается?
– Не понял.
– Ну, что они имели в виду – литературу, музыку, быт?
– Не знаю. Но вы нам культуру принесли.
Хорошо поработал замполит, подумал я. И вспомнил потрясающие деревянные скульптуры вдоль литовских дорог и удивительные конструкции из кованого железа в Старом Таллинне.
Но промолчал.
А за окнами занималась заря. Беседа продолжалась. Вскоре мы услышали Валин голос, что-то резко сказавший по-эстонски. Дверь открылась, и рослый крепкий мужчина ворвался в кухню, подлетел к холодильнику и, почти не глядя, выхватил из него двухлитровую стеклянную банку с пивом. Запрокинув голову, он долго с наслаждением вливал в себя вожделенный напиток, потом поставил банку на стол, сел, и на лице его появилось умиротворенное выражение.
– Он вам, наверно, тут спать не давал, – виновато предположила Валя.
– Ну что вы, ни капельки! – возразила жена. – Мы очень мило побеседовали.
– Садись, парень, добьем это пиво, – широким жестом пригласил меня ночной гость.
И мы вчетвером уселись за небольшой кухонный столик…
Оставшиеся дни пролетели быстро. В последний раз мы приобщились к волшебной смеси песка, солнца и воды. В последний раз мелькали за окнами поезда такие же, как у нас, речки и леса и совсем другие городки и деревни.
И даже подумать не могли мы тогда, что пройдет совсем немного времени, и сузится наша страна до маленького пятачка, и древние стены грузинских монастырей окажутся действительно за горами, и пересечет Кавказ огненная полоса, а чтобы попасть из нашей Белоруссии в Эстонию, надо будет иметь целых три визы, иначе даже на привокзальную площадь нигде не выйдешь.
И не знали мы, что судьба окажется еще более жестокой, и придет час, когда уже не полоса земли, а океан будет разделять нас и те места, где мы оставили частицу своего сердца.
Единый, безбрежный океан. И если здесь, на тихоокеанском берегу, бросить в воду цветок, то ведь может волна подхватить его, пронести через все параллели и меридианы и тихонько выплеснуть на теплый песок пярнуского пляжа? Ведь может, правда?

ЖАРКОЕ ДЫХАНЬЕ ЦЕЛИНЫ

Солнце пекло все сильнее, надо было перебираться по другую сторону телеги. Там была хоть какая-то тень. Я приподнялся, и в этот момент что-то темное промелькнуло мимо моего уха. Вздрогнув, я оглянулся.
Сашка, который только что сидел рядом со мной, изогнулся от боли, держась за окровавленную руку, а возле него, на земле, странный в своем одиночестве, лежал кусок его пальца.
Я бросился к дремавшему невдалеке старшому:
– Егорыч! Скорей! Аптечку!
Тот сел, протирая спросонья глаза, и вдруг, увидев Сашку, молча метнулся в палатку.

..А начиналось все так хорошо. Летящий в неведомое поезд. До него – волнующая суматоха нарядного вокзала. Еще раньше – взбудораженный, гудящий институт.
Шел 1956 год. В воздухе незримо витали бациллы свободы. Казалось, приходит совсем иная жизнь, только неясно, какая именно. Весной на предприятиях и в учреждениях для образцовых партийцев и избранных беспартийных читали секретный доклад Хрущева на ХХ съезде КПСС. Ждали этого с нетерпением и в нашем пединституте. Но еще задолго до волнующего события многие несознательные и непримерные студенты пересказывали своим примерным товарищам содержание доклада со всеми деталями. Словосочетание “культ личности” стало самым употребляемым.
Итак, то, о чем многие знали, некоторые догадывались, а большинство не подозревало, стало явью. И мы с надеждой просыпались каждое утро: что еще, что нового сегодня? Но ничего не происходило. И только перед самыми экзаменами из Москвы прилетело звонкое слово: “целина”. Нас призывали поехать на уборку невиданного урожая.
Удивительно, но добровольцев со всего института набралось лишь 27 человек. Большинство из них – с нашего третьего курса физмата. Выросшие в деревне, хорошо знающие сельскохозяйственный труд, мои товарищи ехали с намерением заработать. Как я попал в эту компанию, сам не знаю. Может быть, романтика подвела. Не видя должного энтузиазма, я где-то выскочил с пламенной речью о том, что, мол, Родина зовет – и попался. Уже приближался срок отьезда, страшно хотелось остаться дома, но пути назад были отрезаны.
И час пришел. Наш старый уютный вокзал, наверное, никогда прежде не видел такого праздника. Гром оркестра. Шум многотысячной толпы. Студенты других вузов, молодые рабочие со всей области – народу собралось на целый эшелон. Июльское солнце переливалось на цветных пятнах платьев и нещадно жгло темные прямоугольники брюк. Никого не смутило даже то, что на первый путь был торжественно подан товарняк.
Мы сразу окрестили наш дом на колесах “30 солдат, 10 лошадей”. Именно в таких вагонах перевозили раньше кавалеристов. По обе стороны от дверей, в глубине, в два этажа располагались нары. В центре было свободное пространство.
И потекла однообразная походная жизнь. Пробивались через зеленые тоннели белорусских лесов. Пересекали по длинному мосту Волгу. Спали. До умопомрачения играли в карты. Бегали по очереди с бачком за едой, которую готовили в голове поезда.
А вечером, когда синие сумерки медленно заполняли вагон и очертания предметов становились расплывчатыми, все затихали, и тогда особенно явственно звучал непритязательный мотив вагонных колес. Их ритмичный перестук, то медленный, то ускоряюшийся, напоминал каждому что-то очень личное. И если бы мысли можно было видеть, перед нашими взорами проплывали бы и уютные купе, и веселая плацкартная жизнь поездов дальнего следования, и толчея в тамбурах электричек, и суровый быт продуваемых ветрами воинских эшелонов.
И как-то инстинктивно все подвигались ближе друг к другу, и это плотное полукольцо оказывалось на нашей половине. В центре его был Саша. Четверокурсник с филфака, он непонятно как очутился в нашем вагоне. Может, потому, что учился в педвузе совсем недавно и никого не знал. Может, наша компания ему приглянулась. Но он сразу стал своим. Оказалось, раньше Саша провел несколько лет в Москве, во ВГИКе. И, действительно, он обладал несомненным актерским дарованием.
По вечерам, когда мы изощрялись в пересказывании старых анекдотов и жутких историй, Сашины рассказы всегда звучали свежо и ярко. Вдобавок ко всему, он отлично пел. Доставал свою старенькую гитару, и начинался концерт туристских песен. Знал он их неисчислимое количество. Мы подпевали в меру своих сил и возможностей.
На третий день он неожиданно устроил конкурс частушек. Тут уж мои товарищи не ударили в грязь лицом. И все же то, что выдал Саша, оказалось совершенно уникальным.
В тот год Екатерина Алексеевна Фурцева стала членом Президиума ЦК КПСС. Женщина в высшей партийной элите – это была сенсация. И вот, играя под деревенского парня, Саша затянул:

Я Хрущева не боюсь
Я на Фурцевой женюсь,
Буду щупать сиськи ей –
Самые марксистские!

А в последний, пятый, вечер нашего пути, когда, казалось, все уже сказано и остались только песни, Саша отложил гитару:
– Хотите байку про артистов?
– Конечно! – воскликнули мы.
– Представьте себе: Москва, ВГИК – институт кинематографии, – начал Саша свою историю. – Девчонок видимо-невидимо. И все вроде такие красивые. А принимают на актерский факультет всего человек 15 – 20. И вот среди этого столпотворения появляется симпатичный парень в костюме, с “бабочкой”, поднимает руку и объявляет:
– Внимание! Все, кто хочет быть допущенным к первому туру, должны пройти предварительный просмотр в аудитории №35. Прошу следовать за мной.
Поворачивается и, не оглядываясь, идет по коридору. Толпа устремляется за ним. Подойдя к одному из классов, он останавливается, сурово произносит.
– Вызывать будем по одной.
И, пригласив первую кандидатку в кинозвезды, скрывается за дверями.
В аудитории за столом сидит другой парень, тоже с “бабочкой”. Перед ним чистый лист бумаги и портновский “сантиметр”. Сидящий спрашивает:
– Фамилия, имя, возраст?
Девушка отвечает. Он записывает.
– Главное для артистки – фигура, – наставительно произносит первый. – Мы должны проверить ваши данные.
И, взяв в руки “сантиметр”, начинает тщательно обмеривать объем груди, талии и ниже. Девушка безропотно подчиняется.
– Покажите ножки! Хорошо, – доброжелательно делает он вывод, – можете идти на экзамен.
Радостная абитуриентка выскакивает в коридор. В аудиторию входит следующая. Парни меняются местами…
Три дня продолжался физический просмотр и обмер прелестей поступающих, и только на четвертый выяснилось, что это два друга – третьекурсника решили поразвлечься. Ректор страшно рассердился и издал приказ – обоих отчислить. И выгнали. Вот и все.
Саша замолчал.
– Ты был одним из них? – спросил я.
Он отвернулся и стал прятать гитару в чехол.
– Пошли спать, – сказал он, и в голосе его прозвучал еле уловимый оттенок горечи.
Наш эшелон прибыл в конечную точку, Акмолинск, во второй половине дня. Не было ожидаемых цветов и фейерверков, все оказалось буднично просто. После небольшой приветственной речи всех распределили по колхозам.
На двух открытых полуторках отправились в путь и мы. Жаркий Казахстан встретил нас ледяным ветром, в кузове трясло немилосердно. Но настроение было приподнятое. В поселок прибыли уже затемно. Нас покормили теплой жидкостью непонятного происхождения и отвели в дом. Двухэтажные нары мы уже встретили как что-то родное и близкое.
С утра мы отправились изучать окрестности. Колхоз назывался “Путь Сталина”, нас привезли в центр – железнодорожный разъезд Сороковой, километрах в тридцати от Акмолинска. Поселок располагался по одну сторону от путей. Жили в нем преимущественно переселенцы – украинцы, белорусы, а также немцы и чеченцы, попавшие сюда не по своей воле.
На обратном пути, на подходе к своему пристанищу, мы увидели колоритную картину. По середине улицы медленно ехал на коне мужчина явно кавказского вида в нарядной одежде. За ним, метрах в десяти, тащилась женщина, согнувшись под тяжестью огромного мешка.
Благородное воспитание подтолкнуло меня вперед, и я предложил измученной носильщице:
– Давайте, я вам помогу!
Та недоуменно подняла на меня глаза. И в этот момент раздался резкий гортанный окрик:
– Не падхады близка женщина, падла! Убью!
Нагайка щелкнула возле моих ног, подняв столбик пыли. Я отскочил, как ошпаренный. Процессия двинулась дальше.
Старик-земляк из соседнего дома подозвал меня:
– Обходи их стороной, сынок. У их кровь горячая, у кажного нож за голенищем. А обычаи ихние не переломаешь: чтобы мужик какую работу по хозяйству делал – ни-ни. А если, к примеру, муж кушает или с кем разговор говорит, жена – и думать не смей! Стой за углом и не рыпайся. Одно слово: курица – не птица, баба – не человек.
Я молча выслушал этот урок.
Утро следующего дня мы встречали на полевом стане. Хлопцы с Украины со своей техникой уже ждали нас. Саманный домик без окон, с проемом вместо двери и с обязательными нарами. Саманная будка-уборная невдалеке. И неоглядные поля пшеницы вокруг. Такой вот романтический пейзаж.
Начались трудовые будни, одинаковые, как листки календаря. Нас определили в основном на копнители, некоторых – помощниками трактористов. Городскому человеку, выпивающему утром стакан чая, а вечером ложащемуся в чистую постель, трудно представить, что такое “Целина-56”. Воду привозили в бочке на подводе один раз в день. Мы поднимались с рассветом и, наскоро ополоснув лицо, завтракали. Потом шли к тому участку, где остановились вчера. Тракторист несколько раз дергал за шнур пускателя, мотор заводился, и весь комплекс – трактор, молотилка, копнитель – с грохотом принимался пожирать золотистые стебли. Сорокаградусная жара, незатихающий лязг, густое облако пыли вперемешку с летающей соломой – и так до того мгновения, когда кто-то радостно крикнет: “Обед привезли!”
В первый день мы дружно набросились на капустный суп, на седьмой – хлебали его спокойно, на двенадцатый – лениво ворочали ложками.
И снова – солнце, лязг, пыль. А вечером только и хватало сил добраться до такого желанного домика, не раздеваясь свалиться на нары и забыться в недолгом сне.
Нам с Сашей было труднее всех. По сути, только мы двое не имели за спиной никакого опыта. И гитара давно лежала без применения.
Наши товарищи работали быстрее нас, ухватистее и уставали куда меньше. Как мы ни старались, угнаться за ними не удавалось.
Однажды во время завтрака на полевом стане появился высокий худой человек с дочерна загорелым лицом.
– Значится, так, – сказал он, обращаясь к нам, – мне нужны два помощника – арыки прокладывать. Работа простая – землю копать. Только, что правда, то правда, платят в два раза меньше.
Все молчали. И тогда Саша поднял руку.
– Я пойду.
Вторая рука была моя.
Так мы очутились посреди первозданной степи. Командовал нами Егорыч – как он сам просил его называть. Сначала он определил нужное направление, вбил металлические колышки, а затем снял с телеги, на которой мы приехали, две лопаты и объяснил нам задание.
– Значится, так. Здесь бахчу планируем. Сейчас, правда, сказано все силы на пшеницу бросить. Так что арыки только намечаем. Три штыка в ширину, штык в глубину.
Саша поплевал на руки и решил обозначить место старта. Но лопата зазвенела, проделав неглубокую бороздку.
– Да, – протянул Саша, – это уже не земля. Но еще не камень, – оптимистически закончил он.
И все же было впечатление, что мы долбим скалу. Через несколько часов ладони покрылись кровавыми мозолями. Работа продвигалась медленно. И первая ночь в палатке Егорыча ничем не отличалась от ночей на полевом стане.
Через день мы усовершенствовали свой трудовой процесс. Сначала топором прорубали края будущего арыка и только потом начинали копать. Стало.немного легче. Хотя все равно пот заливал лицо и к концу дня ныли все мышцы.
Но были и светлые минуты: когда мы готовили себе еду и вечером сидели у палатки. Егорыч рассказывал о себе. Сам воронежский, он после войны осел в здешних краях и работал по своей специальности – землеустроителем.
– И не скучно тут одному? – спросил Сашка. – Степь, жара да холод. И никаких впечатлений. Даже в кино не сходишь.
– А чего скучно? – удивился Егорыч. – У меня семья. А кина хватает – раз в неделю в поселок привозют. Другие ездиют по стране, места себе найти не могут. А зачем? Земля – она всюду земля…
И, почесав грудь, добавил:
– А кроме, я тут сам себе хозяин. Ни тебе командиров, ни секретарев. До Москвы далеко – и ладно.
Когда он ушел в палатку, Саша задумчиво проговорил:
– Знаешь, в этом что-то есть.
И без видимой связи вдруг спросил:
– А ты обратил внимание, что не было фильма про девятнадцатый съезд партии?
Вопрос застал меня врасплох. Я как-то не думал об этом н поразился собственной несообразительности. Пропустить такое явление искусства было невозможно. Его бы показывали с журналом “Новости дня” или вместо него в каждом кинотеатре перед каждым сеансом.
– Действительно, – согласился я. – Совершенно непонятно.
– Любопытная история, мне ребята с операторского рассказывали, – отозвался Саша. – Конечно, съезд снимали. Как обычно, с “Ура!”, “Слава!”, продолжительными аплодисментами и панорамой президиума. И когда Сталин появился на трибуне, оператор, как и положено, дал крупный план вождя, чтобы народ еще раз мог с близкого расстояния увидеть дорогие черты. Все шло нормально и, казалось, ничто не предвещало неожиданностей. Но вот фильм смонтировали н в студии устроили предварительный просмотр. И тут всех присутствовавших поразил тот самый крупный план: на зрителя смотрели налитые кровью, полные бешеной злобы глаза. Такие глаза могли принадлежать кому угодно – убийце, сумасшедшему, трагическому актеру, но только не великому гуманисту. Показывать это было нельзя, но и оставлять документальную картину без Сталина тоже было невозможно. И пленку вместе с негативом отправили в архив.
Саша замолчал. В пронзительной тишине стало слышно, как что-то прошуршало за палаткой. Причмокивала привязанная к телеге лошадь. И казалось, мы – маленький островок в центре мироздания, накрытый огромной черной чашкой с замысловатым звездным рисунком.
В субботу утром Егорыч объявил:
– Значится, так. Работаем до обеда. Потом едем в поселок. Надо запасти воды, продуктов, документы оформить. Ну, и баня, конечно. На обратном пути Ахмедку заберем. У меня помощник есть, теодолит таскает, рейку держит. Я его домой на неделю отпустил.
Мы, понятно, обрадовались.
Высаживая нас возле знакомого дома с нарами, Егорыч преподнес еще один сюрприз:
– За ударный труд – завтра отдыхаем. Возвращаемся в понедельник.
В воскресенье мы встали поздно. Прогуливаясь по улице, я увидел у правления полуторку, которая везла нас от вокзала. Рядом стоял водитель.
– Что, без выходных работаем? – спросил я, поздоровавшись.
– В Акмолинск еду, по делам. Тут еще пара человек со мной.
– А нас возьмешь?
– Давайте.
Я бросился к Сашке, но тот энтузиазма не проявил.
– Лучше буду отсыпаться, – сказал он. – Тут вот открытку домой написал. Брось ее в ящик в городе, быстрее дойдет.
Я сунул открытку в карман и побежал к машине.
Акмолинск меня разочаровал. Маленькие домишки. Грязь. Кое-где дощатые тротуары.
Когда мы приехали, было два часа дня. Шофер велел всем к шести быть на этом же месте.
– Опоздаете – пеняйте на себя. Сами будете добиратъся.
Я бродил, надеясь найти что-нибудь интересное. На углу одной из улиц продавали книги. Я проторчал там с полчаса. Потом набрел на столовую. Пообедал. И вдруг увидел кинотеатр. Сеансы: 16:00, 18:00, 20:00 Успею, решил я И купил билет на четыре часа.
Народу в зале было немного. Показывали американский фильм “12 разгневанных мужчин”. В суде разбирается дело об убийстве. По всему выходит, что парень на скамье подсудимых совершил преступление. И вот в закрытой комнате судья начинает опрос двенадцати присяжных. “Виновен”, говорит первый. “Виновен”, говорит второй. И все подряд повторяют то же самое. Но когда доходит очередь до последнего, он сначала медлит, а потом заявляет: “Не виновен”. И дальше показано, как, постепенно соглашаясь с доводами двенадцатого, один за другим меняют свою позицию остальные. В итоге обвиняемого оправдывают.
Я вышел из кинотеатра и внезапно вспомнил, что не отправил Сашину открытку. Найти почтовый ящик оказалось делом непростым. А между тем надо было спешить. Я побежал к месту сбора, стараясь в точности повторить свой путь, только в обратном порядке, чтобы не заблудиться. Когда я добрался до нужной точки, часы показывали пятнадцать минут седьмого. Машины не было. Я прождал еще полчаса. Безрезультатно. “Уехали”, – обреченно подумал я.
Начинало темнеть. Вокруг – незнакомый город. Что делать? Оставался только один шанс. Я спросил, как пройти к вокзалу. Любой поезд, направлявшийся на восток, проходил через разъезд Сороковой. Но ни один не останавливался, только замедлял ход. Меня это устраивало.
Ближайший пассажирский отправлялся в одиннадцать. Время в зале ожидания тянулось медленно. Когда объявили посадку, я заскочил в первый попавшийся вагон, но через минуту меня оттуда выгнали. Недолго думая, я перебрался на другую сторону поезда. Состав тронулся, я стал на подножку и ухватился двумя руками за поручни. В таком изогнутом положении мне предстояло проделать 30 километров. Я стал мысленно прикидывать скорость поезда, потом время. И вдруг с ужасом осознал, что мой поселок – с противоположной стороны. И так в темноте было бы трудно узнать его, а сейчас ситуация становилась катастрофической. Мне казалось, что уже прошла целая вечность. Руки затекли, окоченели. И когда поезд притормозил, я спрыгнул.
Это действительно был полустанок, но совершенно незнакомый. Вдали растворились красные огоньки последнего вагона.
Итак, предстояла легкая пешая прогулка. Только в какую сторону? Здраво рассудив, что поезд замедлил ход впервые, я решил идти вперед. Шагать в темноте по шпалам было неудобно, по краю насыпи – тоже, поэтому я чередовал их. И чтобы себя приободрить, стал петь песни. Начал с “По долинам и по взгорьям”, потом – “Дан приказ”, “Орленок”, “Каховка”. Покончив с репертуаром гражданской войны, перешел к лирике, а затем стал вспоминать Сашины туристские. Вскоре запас песен иссяк. Пришлось начинать сначала.
И все же я дошел до цели – до своего места на нарах. Была половина четвертого ночи.
А с утра мы уже торчали возле правления, ожидая Егорыча. Я клевал носом. Пока наш начальник оформил все дела, сделал необходимые запасы и мы собрались в путь, время перевалило за полдень Я только забрался на телегу, как тут же прилег и глаза закрылись сами собой. Иногда в сознание прорывалось, как Егорыч покрикивает на лошадь: “Но! Ехай!” Иногда от резкого толчка я спохватывался, поднимал голову и делал вид, что не сплю.
Наконец, мы остановились. Солнце клонилось к закату. Посреди степи одиноко стояла юрта. Перед ней горел костер. Пожилой казах помешивал какое-то варево в котле. Возле костра сидела женщина и, заголив ногу, что-то на ней перекатывала. Глаза у меня широко раскрылись, сонливость прошла.
– Что это она делает? – спросил я Егорыча.
– Лепешки печь будет. Они здесь заместо хлеба. Вот и готовит тесто.
– А почему… на ляжке? – не нашел я другого слова вместо единственно точного и подходящего.
– Так ведь удобно. И потом – этот инструмент всегда с собой.
Полагаю, на моем лице было сложное выражение, потому что Егорыч засмеялся.
– Да ты не боись! На огне все прокалится. А как попробуешь бешбармак, – он кивнул на котел, – пальцы оближешь. Хозяин в честь нашего приезда барашка зарезал.
Подошел Ахмед. Мы познакомились. Невысокого роста, с типичным скуластым лицом, он казался почти мальчишкой. На вид трудно было дать ему его девятнадцать.
– Работать будем, – улыбнулся он. – Дружить будем.
Наступило время ужина.
Хозяйка положила перед каждым лепешки. Отец Ахмеда запустил руку в котел, вытащил оттуда большой кусок мяса, опустил его в чашку и поставил перед Егорычем. Затем положил мясо себе. Выудил куски поменьше для нас с Сашей. И, наконец, раздал пищу остальным – жене и детям. И хотя вся эта процедура выглядела не совсем аппетитно, после пресного однообразия нашего рациона мы ели с удовольствием.
Ночевали в палатке и еще до восхода солнца отправились в дальнейший путь, к своему участку.
Опять твердая, как камень, потрескавшаяся от зноя земля яростно противилась нашим усилиям И медленно, метр за метром, мы намечали русла будущих арыков.
Ахмед нам не помогал. Он работал в паре с Егорычем, ел отдельно свою пищу и только после ужина, у палатки, участвовал в наших вечерних разговорах.
В тот день солнце жгло особенно сильно. Мы с Сашей расположились на обед в слабенькой тени возле телеги. Ахмед сидел метрах в десяти от нас, возле инструментов. Жару он переносил значительно легче.
У Саши оставалось еще кое-что из припасов, захваченных из дому, хотя большую часть он раздал еще в вагоне.
– Давай доедим сало, – предложил он. – Только я не пойму, куда мой ножик девался. Одолжи пока у него.
Я встал, попросил у Ахмеда нож и принес его своему товарищу. Но Саша передал мне оставшийся кусок и предложил его нарезать. Отщепив от черствой буханки две краюхи хлеба, я положил на них сало и стал нарезать его тонкими ломтиками.
Ахмед спокойно ел свои лепешки, не глядя в нашу сторону. Но в какой-то момент он поднял глаза и вдруг осознал, что его ножом режут сало. Кровь ударила ему в голову, он вскочил, схватил топор и метнул его в обидчика. Я не видел происходящего. Саша не ожидал такой реакции и не успел увернуться…
Егорыч обработал и перевязал рану, потратив весь йод и единственный бинт. Ахмед стоял рядом. Глаза его горели. Не знаю, отчего, но я предпочитал не встречаться с ним взглядом. Анализировать ситуацию было некогда.
– К врачу надо, – сказал Егорыч.
– Может, сядешь на коня, Ахмед тебя мигом довезет, – предложил я, полагая, что помощник старшого будет готов на все, лишь бы искупить свою вину. Но тот сжал кулаки и взглянул на меня так, что сразу стало ясно: он жалеет, что топор поразил только одного из нас.
Саша отрицательно помотал головой.
– Я и здоровый верхом не ездил. Не умею.
Пока мы устраивали в телеге ложе помягче, Егорыч запряг лошадь.
– Ну, ложись, инвалид, – бодро предложил он.
Мой друг стоял, держась за деревянную перекладину, бледный, но спокойный.
– Вот что, ребята, – сказал он. – Тут такая штука вышла: я нечаянно отрубил себе топором палец. Бывает. С каждым может случиться.
И полез укладываться.
Егорыч просветлел и вытер со лба пот.
– Ахмедка, остаешься за старшого, сторожить будешь. А мы через день-два вернемся.
Лошадь медленно тащилась по голой степи в одном ей известном направлении. Казалось, от палящего солнца начинает плавиться голова. Сашка дремал, положив руку на грудь. Я шел рядом, отгоняя от него бесчисленных мух и слепней.
– Осел ученый, сам виноват, – вдруг пробормотал Сашка, не открывая глаз. – Решил стравить двух людей, которые по всем канонам не едят свинины. И посмотреть, что из этого получится. Так сказать, маленький розыгрыш. Сюжет для небольшого рассказа.
Я не сразу осознал смысл сказанных слов. Значит, он это специально? Ну, один, который не ест сала, понятно, Ахмед. Это у него в крови. А кто же второй? И тут, несмотря на жару, холодный пот прошиб меня: ведь это я!
Только теперь смысл неудавшегося розыгрыша стал доходить до меня. В памяти всплыл образ моего деда, который в голодном 1942-м отказывался от всякой еды и навсегда остался лежать в сибирской земле. Я никогда не задумывался над этим. Ел все, что попадалось. И был как все вокруг меня. Просто жил. Зато Ахмед…
К ночи мы добрались до полевого стана. Я долго ворочался на нарах, пытаясь уснуть, но картины минувшего дня беспрестанно мелькали в разгоряченном сознании. Потом они сменились какой-то настойчивой, беспокоящей, но неуловимой мыслью.
И незаметно я вошел в странное состояние, пограничное между сном и явью, в котором яркими последовательными картинами разворачивалось необычное действие.
По залитому солнцем огромному пшеничному полю катится поезд. Я спрыгиваю с подножки вагона, и в этот момент откуда-то сверху раздается голос: “Ввести обвиняемого!” И я уже в зале, заполненном людьми. Выясняется, что обвиняемый – это я. Меня выводят на какой-то помост. Справа на специальных скамьях сидят двенадцать мужчин. Это – присяжные. Прямо передо мной, на возвышении за столом, с молотком в руке – человек в длинной черной мантии. На голове традиционная шапочка.
Звучит тот же голос: “Обвиняемый! У вас нет отводов составу жюри?” Я поворачиваю голову направо. В первом ряду сидит какой-то старичок с усиками, очень похожий на кардинала Ришелье. Он явно дремлет. Его сосед – с пейсами и длинной белой бородой. Лицо поразительно знакомое. Конечно, это же мой дед! Рядом с ним Витька Криницкий с истфака. Взгляд скользит дальше. Руководитель нашего целинного отряда Роман Голиков. Чудесно. Незнакомый индус, весь в белом и в чалме. Егорыч. Стройный чеченец с нагайкой. Два узбека, которые каждый год торгуют у нас на рынке арбузами. Перед ними лежит большое сочное полушарие, в него вертикально воткнут нож. Чуть на расстоянии – три мудреца в одинаковых папахах сидят, по-турецки поджав ноги. У них одинаковые бороды, одинаковые лица. Это, конечно, старейшины. Мой взгляд возвращается к ножу. Какая-то мысль тревожит меня, что-то с ножом связано, но я не помню, что. Нет отводов, говорю я.
“Ввести свидетелей обвинения!”- провозглашает судья. Открывается дверь, и входит плотный темноволосый мужчина в костюме и при галстуке. Это наш институтский преподаватель атеизма. “Вы упоминали в лекциях про опиум народа?” – спрашивает судья. “А как же! – оживляется свидетель. – Классики марксизма-ленинизма…” Судья перебивает его:“Вы призывали бороться против религии?” “А как же! Наша партия…” “Понятно, – останавливает его судья. – Вы водили комсомольцев на облавы, чтобы поймать верующих студентов?” “Конечно! Ведь по решению обкома..” “Знаем. Ну и как в связи с этим выглядел наш обвиняемый?” “Молодец! Всегда в первых рядах!”
Присяжные понимающе смотрят друг на друга. Я ловлю укоризненный взгляд своего деда.
“Следующий!” – говорит судья.
Вводят нового свидетеля. Это лошадь Егорыча.
“Клянешься говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?”- звучит голос судьи. Лошадь кивает головой. “Ты видела, как обвиняемый оскорбил действием правоверного мусульманина?” – спрашивает судья. Лошадь молчит. “Ты видела, как он осквернил его нож?” Лошадь молчит. “Молчание – знак согласия! Занесите в протокол!” – объявляет судья.
“Да, так вышло! – вырывается из моего горла крик. – Но я же не знал ничего, не понимал!” “Странно! Может, твои предки не были иудеями?”- удивленно поворачивается ко мне судья. Я опускаю голову: “Кто мог подумать, что для него это так важно, так глубоко?” “Кто? Продолжаем”.
Входит очередной свидетель. Это Сашка. На нем та же выгоревшая ковбойка и почерневшая от пыли шапочка, что и в поле. Он не глядит в мою сторону. “В каких отношениях вы были с пострадавшим?” – задает свой первый вопрос судья. Саша недоуменно пожимает плечами: в каких отношениях можно быть с самим собой? В хороших. “Не о вас идет речь, – отрубает судья. – Я имею в виду Ахмеда” . “Я знаю его всего несколько дней. Мне кажется, он хороший парень”. “Запишите в протокол”, – торжествующе заявляет судья и вкрадчиво задает второй вопрос: “Каковы ваши религиозные убеждения?” “Никаких”, – отвечает свидетель. “А у него?” – кивает судья в мою сторону. “Теперь знаю, тоже никаких”, – угрюмо говорит мой товарищ. “Значит, по-вашему, можно издеваться над теми, у кого они есть?” Сашка молчит. “Вы свободны”, – объявляет ему судья.
“Пора кончать, – говорит он. – Суду все ясно. Приступаем к голосованию”. Выходит из-за стола, садится на стул перед присяжными. “Вы все слышали, – обращается он к ним. – Вам решать его судьбу” . И, вытащив из-за голенища длинный нож, кладет его рядом с собой.
Старичок, мирно дремавший до сих пор, громко произносит: “Виновен!” Индус присоединяется к нему. Мой дед наклоняет голову в знак согласия. Из второго ряда мудрецы-старейшины выкрикивают хором: “Виновен!” Поднимает руку Егорыч. Неужели и он? Да. И все же я не очень переживаю. Я хорошо помню фильм и знаю, что последний должен сказать “Нет”. Кто же будет последним? И вот остается один Витька – Криницкий. Я с облегчением вздыхаю, мы с ним в очень хороших отношениях. И слышу его хриплый голос: “Виновен”. “Как всегда, единогласно”, – удовлетворенно подводит итог судья.
Мне становится жарко. Кажется, я начинаю плыть куда-то вверх. Сознание уходит из-под контроля. Перед глазами прыгают разноцветные пятна. Я хочу что-то сказать, но не могу произнести ни слова. Отчаянным усилием воли я стремлюсь выйти из этого состояния. Бьется мысль: открыть глаза… открыть глаза. Но на них словно лежат пудовые гири. Наконец, в какой-то момент мне удается сделать это. Сначала ничего не понимаю – где я, кто я. Потом в меня вливается густой запах давно немытых тел, храп, чье-то бормотание, и я возвращаюсь в саманный домик, в черную целинную ночь. Уже не уснуть. Я ворочаюсь до рассвета, пока не занимается новый день.
Через две недели мы уезжали домой. Немногие элеваторы, расположенные поблизости, оказались забитыми уже в первые дни уборки, и зерно стали ссыпать прямо на землю. Горы пшеницы, как грибы, росли на этих импровизированных токах. Последние дни мы работали на одном из них. Пытались просеивать зерно, ворошить, перелопачивать. Но это были игры пигмеев у подножия Монбланов. Хлеб уже перегревался внутри этих огромных конусов. И не видно было силы, которая могла бы спасти его.
А потом пошел снег. Он покрыл ровным слоем поля, дороги, тока, словно не было никогда ни слепящего солнца, ни бесконечного золотого ковра, брошенного на потрескавшуюся землю.
Мы садились на сей раз в цивилизованные пассажирские вагоны, оставляя мокрые следы на полу и развешивая сушиться одежду. Было зябко и почему-то грустно. Поезд шел по казахстанской степи сквозь белую пелену, и, казалось, всем миром заправляет медленно падающий сверху то пушистый, то колючий всеобъемлющий снег. Мы смутно догадывались, что где-то в неведомых нам краях люди иначе смотрят на небо и землю. Каждый сам решает, что ему ближе, сам выбирает дорогу и попутчиков. Там ярче день и светлее ночь.
И только наш заблудившийся поезд идет и идет сквозь нескончаемую снежную пелену.

СИРЕНЕВЫЙ ТУМАН

Они спорили уже два часа и никак не могли договориться. Площадка, на которой проходила беседа, была отделением Небесной Канцелярии, промежуточным между Небом и Землей. Здесь стояли видавший виды письменный стол, два потертых кресла, и бесконечной вереницей уходили в пространство одинаковые дубовые стеллажи. Далеко внизу неподвижно висели облака.
День выдался жарким. Хозяин, высокий крепкий мужчина в длинной черной рясе, допивал уже третью банку холодного пива. Его гость, плотный приземистый брюнет с живыми глазами, снял кипу и протер мокрую лысину.
– Это может продолжаться бесконечно, – сказал он. – А почему бы нам не посмотреть его Книгу?
– Неплохая идея, – согласился Хозяин.
Он поднялся с кресла, прошел в сторону стеллажей и через некоторое время вернулся с объемистым фолиантом. Положил его на стол, аккуратно стер рукавом пыль, и на кожаном переплете заиграла надпись; «Книга Судьбы Василия Трофимовича Гимельштейна». Человек в рясе разнял металлические застежки и наугад перевернул несколько первых страниц…

***
…Санитарный поезд стоял на станции Поворино. В густо забитых ранеными вагонах неистребимый запах карболки не выветривался, несмотря на открытые окна. Он перемешивался с запахом пота и тяжелым духом разорванных пулями и осколками человеческих тел.
Война была рядом. Фронт проходил под Воронежем, иногда сюда докатывались отголоски Сталинградской битвы.
Станцию бомбили. Каждый вечер с наступлением сумерек в небе возникал ненавистный гул немецких самолетов. Вспыхивали прожекторы и шарили своими длинными лучами, пытаясь поймать в световой прицел черный силуэт с крестами на крыльях. Стреляли зенитки. И все-таки бомбы падали – на постройки, на пути, на воинские эшелоны.
Станция Поворино была крупным железнодорожным узлом.
Санитарный поезд, тщательно замаскированный, укрылся в самом дальнем тупике. В одном из вагонов молодая сестричка Лиза перевязывала раненому бойцу голову. Откуда-то доносился плач ребенка. По бледным щекам медсестры текли слезы. Боец иногда морщился от боли, но повторял: «Ничего, ничего, терпи, все пройдет».
Лиза кончила перевязку и побежала в конец вагона. Она схватила плачущего малыша на руки, прижала к себе.
– Вася, миленький! Васенька! За что же нам такое горе?
В купе вошла военврач и устало присела, облокотившись на столик.
– Ну как же нам жить дальше? Что с нами будет, Раиса Семеновна? – Лиза, казалось, обращается не только к этой женщине, но и ко всем, кто мог бы услышать ее е этом жестоком мире.
Военврач проговорила тихо:
– Война…
– Ну почему я уехала оттуда, с передовой? Почему оставила его?
– Тебе надо было рожать.
– Если бы я осталась, я бы спасла его!
– От судьбы не уйдешь, Лиза.
Раиса Семеновна закурила. Она была чуть старше Лизы.
– Раечка, если б ты знала, какой Троша был ласковый. И как быстро все кончилось. Мы и встречались-то всегда украдкой. В лесу, в землянке, в какой-то воронке… Мечтали – после войны у нас будет дом, а в доме – спальня, а в ней – большая кровать…
– Прости, Лиза, что я так говорю. Ты хоть недолго, но была счастлива. А я… я не знала и этого. Только-только кончила медицинский… На воскресенье, 29 июня, была назначена свадьба. Мой Саша ушел на фронт двадцать третьего. Он погиб осенью. А я и узнала об этом не сразу. Продолжала писать ему. Даже похоронку на свое имя не имела права получить.
Она опустила голову на столик и закрыла глаза…
Через несколько дней, ближе к вечеру, Лиза пришла к Раисе Семеновне отпрашиваться.
– Схожу, поищу Васеньке молока. Кормить нечем.
– Да где ж ты его найдешь? – удивилась военврач.
– Говорят,здесь недалеко деревня, километров пять.
– Заблудишься! Скоро ночь.
– А она возле путей. По рельсам туда, по рельсам обратно. Доберусь.
К ночи Лиза не вернулась. Ее принесли под утро на плащ-палатке и бережно опустили безжизненное тело на землю возле вагона. Она не дошла до своего поезда всего каких-то двести метров. Лиза лежала согнувшись, спрятав под себя, чтобы уберечь от осколков, намертво зажатую в руках фляжку с молоком…

***
– Ну вот, все ясно, – удовлетворенно откинулся на спинку кресла мужчина в рясе. – Сами видите – он мой. У него русская мать и русский отец. У него христианская душа, и, я полагаю, мы можем закончить наш спор.
Человек в кипе опять протер салфеткой мокрую лысину.
– Я удивляюсь вашим выводам, досточтимый господин Приемщик Душ. Уж вам-то не пристало так рассуждать. Вы же прекрасно знаете, что личность определяет не то, от кого человек родился, а кем он себя ощущает, как он мыслит и во что верит. В конце концов, потому и существуют наши такие разные религии. Так что не спешите, давайте взглянем, что там происходило дальше.
И он перевернул еще несколько страниц…

***
…Новогодний вечер должен был вот-вот начаться. Его ждали с нетерпением, все были в сборе, потому что они здесь и жили – в санатории для туберкулезных детей. Он занимал большую усадьбу – старый дом с колоннами, где в большом вестибюле стояла наряженная елка.
Открылась дверь, и вошел стройный светловолосый мальчик лет одиннадцати, в бумажном костюме мушкетера.
Шустрый наголо стриженый пацан толкнул стоявшую возле него девочку:
– Шмотри, Валька, твой жаних пришел!
Валя, растолстевшая от лечения, неуклюжая и не блиставшая большим умом, легко поддавалась на всякие злые розыгрыши и поэтому служила постоянной мишенью для насмешек. Ей шел четырнадцатый год, она училась все еще в 4-м классе и была безумно влюблена в сына главврача.
Но она не успела даже обидеться, потому что с подсказки взрослых все стали дружно звать Деда Мороза.
Он появился, постукивая палкой, в сопровождении Снегурочки в марлевом платье.
– Здравствуйте, дети! – сказал он голосом врача Федора Степановича. – А сейчас я предоставляю первое слово Раисе Семеновне!
Главврач встала со своего места, поздравила детей и пожелала, чтобы новый, 1953 год, принес всем счастье и, конечно, выздоровление.
Потом, как всегда, были подарки, хороводы, игры. Уставший Дед Мороз присел возле двух сотрудниц.
– Нажила себе сыночка наша главная, – говорила одна из них, кивая на весело подпрыгивающего «мушкетера». – На фронте это запросто. Сама-то евреечка, а мальчик вон какой беленький. Небось от какого-нибудь лейтенанта из Рязани.
– Бери выше! – возразила вторая. – Уж очень она красивая. Даю голову на отсечение, отец у него полковник или генерал. А после войны каждый к своей семье подался, вот она с ним и осталась.
– Да что вы такое говорите! – вмешался Дед Мороз. – Раиса Семеновна – замечательный врач и руководитель. Благодаря ей мы на первом месте в районе среди больничных заведений. Ее уважать надо!
– Да я разве что-нибудь плохое говорю? – удивилась первая сотрудница. –
Я ж от всей души. Я ее очень даже уважаю. Я и сама бы хотела ребеночка иметь – разве ж это грех?
А через несколько дней в вестибюле на стене появилась газета «Правда» со статьей о врачах-убийцах. Ее повесил Федор Степанович. Газету читали все – и взрослые, и дети. Раиса Семеновна ходила с высоко поднятой головой – статья не имела к ней никакого отношения. Однако от камня, брошенного в Москве, уже расходились круги по воде.
Вскоре по санаторию пронесся слух: «Раису сняли…» А через два дня ее вызвали в кабинет нового главврача. Когда она вошла, он не предложил ей сесть.
– Разговор у нас будет коротким, – сказал он, глядя мимо женщины. – Вы человек грамотный и все понимаете, Рахиль Соломоновна. В создавшихся условиях я не могу держать вас на работе. У врача должны быть всегда чистые руки и чистая совесть. Особенно в детском коллективе, где юные души так восприимчивы к двуличию.
И новый главврач, Федор Степанович, встал, давая понять, что разговор окончен.
Внешне спокойная, вчера еще Раиса Семеновна, а сегодня Рахиль Соломоновна Гимельштейн вышла в вестибюль. Возле стены стоял Вася. Он ждал ее. Вокруг играли дети. Когда мать и сын подошли к выходу, один из мальчишек бросил им в спину, обращаясь к толстушке Вале:
– Вот твой жидок пошел.
Вася услышал это впервые.
В тот вечер Рахиль решилась на очень трудный для себя шаг. Она понимала, что такой момент неизбежно должен наступить, но втайне надеялась, что удастся обойтись без него. Поиски работы ее не пугали – в районе не хватало врачей. Но сегодня произошло то, что обожгло ее, заставило действовать.
После ужина, убрав посуду, она посадила сына на кухне напротив себя.
– Ты не еврей, Вася, – сказала она.
И, запинаясь от волнения, от страха ожидания того, что может произойти дальше, чуть слышно добавила:
– А я – не твоя настоящая мама.
Сын молча и недоуменно смотрел на нее. И тогда она продолжила.
– Это печальная история. Но ты должен ее знать.
Она слишком сильно любила его и ради счастья своего ребенка готова была даже его потерять. Ей не привыкать к страданиям, а он пусть входит в жизнь без этого несправедливого и опасного клейма.
Вася выслушал рассказ, не проронив ни слова, и продолжал сидеть молча. Рахиль поняла: сейчас его не надо трогать. Она, как всегда, поцеловала сына и сказала:
– Уже поздно. Иди спать.
Потом сидела на кухне и курила сигарету за сигаретой, хотя уже распрощалась с этой давней фронтовой привычкой.
Она не знала, сколько прошло времени, когда дверь в кухню приоткрылась и вошел Вася. Как прежде, молча, он уткнулся в мамины колени. Она погладила его волосы, и тогда он поднял к ней лицо, на котором был отсвет недетской боли, отсвет той далекой ночи сорок второго года.
– Я твой сын, мама, – тихо проговорил он. – И я – еврей.
Морозная полночь сковала деревья и дома и погрузила в белесую мглу улицы и дворы маленького городка. Только из одного окошка чуть пробивался свет, да в доме с колоннами неутешно рыдала на своей кровати никем не понятая девочка Валя…

***
– Да, сложная ситуация, – заметил высокий, поправляя рясу и открывая очередную банку пива.
– А что тут сложного? – возразил брюнет, поглаживая кожаный переплет. – Не станете же вы отрицать очевидные вещи – мальчик сам сделал свой выбор. И я уверен, в дальнейшем мы найдем явные доказательства того, что он – мой клиент. Вот, смотрите, – и он ловким движением перебросил несколько десятков страниц.

***
«…Да, я еврей, но я полагал, что это не имеет ровным счетом никакого значения, как не имеет значения, толстый ты или худой, на тебе фрак или лапти. Как бы люди разбирались друг с другом, если бы в одночасье всем наложить одинаковый грим, сжечь паспорта и всех на планете перемешать? Тогда единственным мерилом, заменившим национальность, стали бы поступки…»

***
– Хитрите, коллега! Вы заглянули слишком далеко, – человек в рясе положил руку на страницу. – Давайте вернемся немного назад…

***
…В пятницу вечером после последней лекции какой-то мужчина остановил Васю.
– Я из географического общества. Можно вас кое о чем спросить?
– Разумеется.
«Наверно, это в связи с моей работой», – подумал он Его исследование недавно получило блестящий отзыв на Всесоюзном смотре студенческих работ.
– Давайте останемся здесь. Аудитория свободна.
Они сели рядом.
– Скажите, профессор Савостьянов читает у вас археологию?
– Да.
– Мы бы хотели пригласить его к нам на заседание. Скажите, стоит это сде-лать?
– Он замечательный лектор! Сидишь, как завороженный. Вы не пожалеете!
– А что он из себя представляет в жизни, в быту?
– Хороший человек. А почему вы меня об этом спрашиваете?
– Потому что мы знаем, что вы в очень… теплых отношениях с его дочерью Ольгой и скоро станете членом их семьи.
– Но какое отношение вы имеете…
– Мы имеем,-– остановил его мужчина. – Вот мое удостоверение.
И показал красную книжечку.
– Вы комсомолец? – его взгляд был предельно доброжелательным.
– Конечно! – воскликнул Вася.
-Поэтому мы к вам и обращаемся. Вы должны нам помочь. Профессор Савостьянов часто общается с иностранцами, выезжает за границу. Как многие крупные ученые, он человек наивный и может не понять, что происходит, если вдруг его попытаются завлечь в сети вражеской агентуры. Мы не просим вас следить за ним, ни в коем случае. Просто, если вы заметите что-то необычное, скажем, незапланированную встречу с кем-то или подозрительное высказывание, то сразу же сообщите об этом нам.
Вася встал. Лицо его порозовело.
– Я все понимаю, – сказал он тихим голосом, глядя прямо в лицо мужчине.
– Но вы ошиблись. Да, я комсомолец. И именно поэтому доносчиком не был и не буду.
Он повернулся и, не прощаясь, вышел из аудитории.
Назавтра, когда они встретились с Олей, он ей не рассказал о происшедшем. Зачем?
Они гуляли по парку, и им было хорошо вдвоем. Молодая зелень уже набросила свою тонкую вуаль на узловатые тела и корявые руки деревьев. Теплый, почти летний воздух создавал ощущение безмятежности и счастья.
Они забрались в дальний угол парка, где стояла их любимая скамейка. Люди там почти не появлялись, и можно было целоваться, говорить о сокровенном или просто сидеть, тесно прижавшись друг к другу.
Часто после первых ненасытных минут общения они тихонько, для себя, напевали свою любимую:
Сиреневый туман
над нами проплывает,
Над тамбуром горит
вечерняя звезда…
Какое-то пронзительное, не передаваемое словами чувство охватывало Васю, когда он смотрел на это милое лицо, на чуть припухшие губы и родинку на левой щеке.
Сегодня это чувство было острее, чем обычно.
– Знаешь, – сказал он, – раньше, когда я читал какую-нибудь книгу, мне сразу хотелось походить на главного героя, подражать ему. А сейчас… Наверно, я повзрослел. А может, поумнел. Во всяком случае, в мире хватает героев – и книжных, и настоящих, а я взял для себя девизом – быть всегда самим собой.
– И с какого времени начинает действовать твое суровое правило?
– С сегодняшнего дня.
– А, значит, еще вчера ты не был самим собой? И мне в любви объяснялся совсем другой человек?
– Не смешно. Я бы даже сказал…
– Ладно, ладно, не обижайся. У меня ведь тоже есть девиз. Я выбрала его еще в школе. Папа не раз говорил мне, что в жизни должна быть цель и надо добиваться ее. Мои девиз: «Умей управлять своими желаниями».
– А ты можешь приказать своим желаниям немедленно поцеловать меня?
В ответ Оля обняла его:
– Для меня самые дорогие люди – родители и ты. Я так счастлива, что скоро мы будем все вместе. Мы ведь с тобой никогда не расстанемся? Правда?
В воскресенье они встретились в музее. Держась за руки, они переходили из зала в зал, пока не задержались возле одной из картин Ван Гога. Перед ней интеллигентного вида старичок рассказывал, по-видимому, своей жене явно что-то интересное.
– Давай послушаем, – шепнула Оля.
Увлекшись, они не обратили внимания на двух молодых людей, вошедших в зал. Один из них остался в стороне, а второй внезапно возник перед Васей, втиснувшись в узкое пространство между ним и рассказчиком.
– Что, хиляк, – вполголоса и с усмешкой бросил он, – свою подстилку привел картинки посмотреть? Может, мне ее уступишь?
И схватил Олю за грудь.
Вася среагировал настолько же естественно, насколько и неожиданно для себя самого. Не раздумывая, он со всей силы ударил кулаком в наглую физиономию. И тут произошло что-то невероятное. Парень мгновенно присел, и Васин кулак, пройдя над ним, попал в голову старичка. На исходе движения удар был уже ослаблен, но и его оказалось достаточно. Старичок упал.
Растерявшись, Вася бросился поднимать пострадавшего. Его обидчик куда-то исчез, словно испарился. Зато появился милиционер, и второй парень говорил ему с удивленным лицом:
– Вот так, ни за что ни про что, ударил пожилого человека.
Васю забрали. Олю не пустили ехать вместе с ним. Она помчалась домой, к отцу.
Выпустили Васю только к утру.
Когда он приехал в университет, возле доски объявлений их факультета толпилась группа студентов. Вася подошел, они расступились. На стенде висел приказ: «За злостные хулиганские действия, выразившиеся в избиении а музее посетителя пенсионного возраста, студента 4 курса Гимельштейна В.Т. из университета отчислить».
В ректорате с Васей отказались разговаривать.
Он не помнил, как добрался домой. А еще надо было сказать о случившемся маме.
Через некоторое время пришла повестка: «В связи с отчислением из университета, срок действия вашей отсрочки от призыва истек. Вы призываетесь на действительную военную службу. Вам надлежит явиться в райвоенкомат по адресу …»
…Они стояли на перроне – мама, Оля и Вася. Мама держала Васину руку и говорила:
– Ты сразу же напиши. Там, в Забайкалье, наверно, очень холодно. Ты напиши, мы пришлем тебе теплые вещи.
Потом она отошла, чтобы дать возможность сыну попрощаться с Олей. Седая, рано постаревшая женщина с нежностью, любовью и болью смотрела как стоят, обнявшись, ее высокий светловолосый сын и эта красивая девушка, которая уже тоже стала ей родной.
А из вокзальных репродукторов на толпу новобранцев и провожающих, на объятия, смех, беспечность, слезы опускалась немного грустная и хорошо знакомая мелодия:
Сиреневый туман
над нами проплывает,
Над тамбуром горит
вечерняя звезда.
Кондуктор не спешит,
кондуктор понимает,
Что с девушкою я
прощаюсь навсегда…

***
Два спорящих отодвинулись от Книги.
– Что-то жарко стало, – пробормотал один из них, вытирая краем рясы выступивший пот.
– Да нет, стало прохладней, – заметил второй.
– Во всяком случае, – голос первого звучал твердо, – что бы там ни происходило, ясно одно, он полюбил русскую девушку. Оно и понятно – в нем заговорил голос крови. А это исключительно важный аргумент в нашем споре. Он безусловно доказывает, что его душу следует забрать мне.
– И все-таки, давайте вернемся к письмам, которые я перед этим случайно открыл, – возразил второй, разыскивая нужную страницу. – На всякий аргумент может найтись контраргумент…

***
«…Дорогой Васенька! Позади уже два года нашей разлуки. Мне кажется, за это время я здорово повзрослела. Втянулась в папину работу. Я уважала, ценила и кое-что понимала в ней и раньше, но никогда не думала, что это так интересно. Наверное, в этом и будет смысл моей жизни. Сейчас мое время жестко расписано – дом, библиотека, лаборатория. Но несмотря на это, часто бываю у твоей мамы. Она, как и я, ждет – не дождется, когда ты вернешься. А ждать осталось вдвое меньше, чем прошло. Через год мы поженимся – и начнется наше настоящее счастье.
Целую,твоя Оля».

«Олюшка, милая, родная, любимая! Я пишу, а передо мной лежит календарь. Сегодня осталось только 87 дней до встречи! Еще целых 87 дней… Я их вычеркиваю по одному, хотя уже давно осознал, что все эти три года вычеркнуты из моей жизни. Несмотря на то, что я окреп физически и закалился нравственно, – но к тому меня вынудили обстоятельства. А самое обидное, что в невоенной жизни мне придется начинать все сначала. Знаю, что мой путь будет очень нелегким, но я к нему готов.
Я уже привык каждые две недели получать твои письма. Для меня это – как глоток свежего воздуха Почему-то прошло уже четыре срока, а от тебя ничего нет. Что произошло? Напиши быстрее.
Целую всю-всю, твой Вася».

«Уважаемый Василий Трофимович!
В связи с Вашей предстоящей демобилизацией вынужден сообщить Вам следующее.
У меня появилась возможность выехать на многолетнюю работу в Египет. Не Вам мне объяснять, что значит Египет для археолога. Это мечта всей моей жизни. Отъезд запланирован на ближайший месяц.
К сожалению, родство с человеком, исключенным из университета, могло бы помешать этим планам. Кроме того, египетская общественность отрицательно относится к представителям некоторых национальностей и к людям, связанным с ними.
Поэтому, как это ни тяжело, мне приходится просить Вас не возобновлять наше прежнее знакомство.
С глубочайшим почтением,
Петр Евстигнеевич Савостьянов, профессор.
Р. S. Разумеется, Оля едет со мной».

«Уважаемый Петр Евстигнеевич!
Я решил написать Вам, хотя на такие письма, как Ваше, обычно не отвечают.
Не скрою, мне было больно читать его. Слишком многое в прошлом и в мечтах о будущем у меня было связано с Вашей дочерью, которая, как я понимаю, разделяет Ваши взгляды. Что ж, мечта профессора оказалась сильнее мечты недоучившегося студента…
Теперь о тех, к кому отрицательно относится египетская общественность.
Да, я еврей, но я полагал, что это не имеет ровным счетом никакого значения, как не имеет значения, толстый ты или худой, на тебе фрак или лапти. Как бы люди разбирались друг с другом, если бы в одночасье всем наложить одинаковый грим, сжечь паспорта и всех на планете перемешать? Тогда единственным мерилом, заменившим национальность, стали бы поступки.
Мне не стыдно за то, как я поступил. Что касается моих знакомых, каждый сам себе судья.
Передавайте привет пирамиде Хеопса. И пожелание счастья – Оле…
Я не стану беспокоить Вас своим присутствием. Насильно мил не будешь.
Все равно с уважением, Вася …»

***
Приложение: неотправленное письмо Ольги Савостьяновой.
«У нас в доме – новость. Папа собирается написать тебе о ней. А меня это радостное для всей семьи известие застало врасплох. Я не готова к такому повороту событий и к тому страшному выбору, который мне предстоит.
Отец у меня один. Если я не стану на его сторону, это будет для него тяжелейшим ударом, может, даже смертельным.
Ты у меня тоже один. Если я откажусь от тебя, это будет несчастьем, трагедией для нас обоих. Я слишком хорошо сознаю это. И я не знаю, как поступить…»
***
На площадке воцарилась тишина. Хозяин задумчиво рассматривал пустую банку из-под пива Его гость перебирал металлические застежки.
Молчание затягивалось. Наконец, хозяин повернулся к гостю и чуть заметно кивнул. Тот захватил большую часть листов и осторожно переместил их к началу, чтобы иметь возможность заглянуть в Книгу подальше…

***
Самолет компании «Пан Америкэн» приземлился в международном аэропорту Нью-Йорка. У человека, последним спустившегося по трапу, были светлые волосы, и трудно было разобрать – они такие от рождения или это ранняя седина. Лицо его не выражало ни волнения, ни удивления, а сердце билось почти ровно.
Он не приехал сюда искать счастья. Он приехал сюда жить. Впереди, за высокими спинами небоскребов, притаилась неизвестность. А позади… Три могилы родителей. Собственно, была только одна могила – мамы. А где похоронены его отец и еще одна мать, никто не знал. И все. Ни семьи, ни близких. И только на самом донышке сознания, тщательно скрываемая от самого себя, лежала истинная причина его приезда в эту страну. Здесь жила Оля.
На третий год их пребывания в Египте и незадолго до возвращения на родину она познакомилась с каким-то американцем, тоже археологом. И вышла за него замуж. Они улетели в Штаты. А отца срочно отозвали в Москву, и карьера его на этом закончилась.
Он звонил Васе. Вася посочувствовал. Он звонил еще. Видно, комплекс вины подтачивал его изнутри и не давал спокойно спать.
Однажды он сообщил: Оля развелась, но осталась в Америке. Он дал ее адрес. Вася написал. Ответа не было. И вот теперь он стоял здесь, на другом краю Земли…

***
– Я думаю, вы согласитесь, что это последний аргумент в мою пользу, – сказал тот, что в кипе. – Только еврей мог, как беженец, попасть в Америку.
– Ошибаетесь, друг мой, – улыбнулся его оппонент. – Разве мало христиан, спасаясь от преследований, бежали в Новый Свет?
– У нас осталось буквально несколько секунд для решения – и надо принимать душу.
– Я предлагаю самый простой путь – давайте заглянем в конец Книги.
– Не возражаю.
Они перевернули страницу и оба одновременно вздрогнули: последний лист из Книги Судьбы Василия Трофимовича Гимельштейна был вырван…

***
Он с усилием приоткрыл глаза. В сиреневом тумане, заслонившем все поле зрения, неясно вырисовывалось зеленое пятно неопределенной формы. Пятно покачнулось, и еле слышно, заглушаемые какими-то непонятными ритмичными толчками, словно из иной Вселенной, до него донеслись слова: …the crisis… changed for the better… It looked impossible but it happened. Уоu аге а lucky woman.
И тут он заметил еще одно, белое пятно, слева от себя.
Что с ним случилось? Где он сейчас и что было раньше?
Привычным усилием воли он заставил себя сконцентрироваться, и в памяти возникла картинка, такая яркая и реальная, словно это произошло секунду назад.
Он мчится по хайвэю и думает только об одном – о предстоящей встрече, в которую, несмотря ни на что, верил все эти нелегкие годы. Вдруг машина перед ним резко тормозит. Инстинктивно он поворачивает руль вправо и… перед ним вырастает движущаяся стена. Грузовик? Автобус? Дом на колесах? Больше он не помнил ничего.
Белое пятно стало постепенно обретать четкие очертания. На фоне каких-то экранов и мигающих цифр отчетливо, как на фотографии, проявилось женское лицо. Чуть припухлые губы, на левой щеке – родинка.
Женщина наклонилась к нему.
– Вася, дорогой, – прошептала она, – ты меня так напугал. Ты сейчас чуть-чуть не ушел. А ведь мы договорились не расставаться. Никогда…
Он снова прикрыл глаза. Туман медленно рассеивался.

МОЯ МИЛАЯ, МИЛАЯ БОБЭ ЕНТА…

С тех пор, как я себя помню, на извилистых дорожках далекого детства – то залитых ярким солнцем, то погруженных в обжигающий холод -где-то рядом всегда находилась моя бабушка. Ее негромкий голос и уютные руки, дарящие тепло в самую нужную минуту, были так же привычны и необходимы, как утренний поцелуй мамы или ломоть вкуснейшего свежеиспеченного хлеба. Я не мыслила наш дом без бабушки Енты. И даже когда какое-то время она не жила с нами, я все равно знала, что она есть и вот-вот откроет занесенную снегом дверь, улыбнется мне – и все будет хорошо.
Как у всякого нормального ребенка, у меня было две бабушки. Вторая бабушка, Мария, жила в деревне. До Минска – полчаса на пригородном поезде. Мама считала, что это очень удобно. Она училась заочно в институте, ей часто надо было ездить на лекции и экзамены, а меня в те первые послевоенные годы девать было некуда. Поэтому по дороге из нашего города в столицу она отвозила меня к бабе Марии, а на обратном пути забирала. Все складывалось отлично – мама была свободна, а мне предстояло месяц радовать своим присутствием папиных родственников.
В первую такую поездку новая обстановка поначалу увлекла меня. Обычно баба Мария сидела у окна на табуретке и занималась каким-нибудь полезным делом – чистила, перебирала, вязала. Я сидела возле нее на низенькой скамеечке и в меру своих сил помогала. Двери в сени были открыты, оттуда веяло теплым летним воздухом. Время от времени из загородки возле сарая доносилось довольное чавканье поросенка. Иногда в сени забредала в поисках еды слишком сообразительная курица, и тогда я вскакивала, чтобы прогнать ее, а заодно зачерпнуть жестяной кружкой из ведра немного холодной воды. Мне нравилось смотреть, как долго накручивается на ворот длинная металлическая цепь, пока не появится из глубокого колодца качающееся ведро, и даже от одного глотка такой желанной, но ледяной влаги начинают пронзительно ныть зубы…
Однажды бабушка отправила меня поиграть с соседскими детьми. Мы бегали босиком вдоль пыльной улицы, но мне сразу не повезло. Я больно ударила ногу и ковыляя отправилась домой. В комнате никого не было, я забралась на русскую печь, где обычно спала, и затихла, глотая слезы от обиды. В этот момент вошла баба Мария и остановилась у окна. В одной руке у нее был нож, в другой – небольшая картофелина. Аккуратно отрезав от нее чуть меньше половины, она отложила в сторону срезанный кусок, а из оставшейся части стала выковыривать сердцевину.Я с любопытством наблюдала из-за занавески за ее действиями. Меня она не видела.
Выскребав всю внутренность и получив что-то вроде маленькой чашечки, баба Мария проткнула в ее боковой стенке дырочку и вставила в нее камышинку. Затем насыпала в чашечку мелко крошенный табак. Подожгла его. Поднеся ко рту изготовленную таким образом трубку, она с наслаждением затянулась. В комнате повеяло горьковатым дымком. Бабушка подошла к печи, отодвинула заслонку и осталась стоять спиной к окну. Запах стал слабее. Наверное, дым теперь уходил в печь. Каким-то десятым чувством я поняла, что бабушка не хочет, чтобы ее видели курящей. Тихонько дождавшись, пока она куда-то вышла, я незаметно выскользнула во двор, а потом на улицу.
Баба Мария была полькой. Когда-то, совсем девчонкой, она вышла замуж за унтер-офицера царской армии, парня из своей деревни. Последние несколько лет службы он провел в Либаве. Жена была там вместе с ним. В военном городке, рядом с казармами, несколько десятков семей устроились в здании, приспособленном под общежитие.
Большой портовый город заворожил Марылю. Солнце куском желтого янтаря висело над острыми крышами домов. В нарядных магазинах и мелких лавчонках продавали невиданные вещи. Слышалась незнакомая речь. По улицам ходили старые морские волки с трубками в зубах. Марыля окунулась в водоворот, полный соблазнов, перед которыми трудно было устоять.
Как и многие ее соседки, унтер-офицерские жены, она пристрастилась к курению. Потом, вместе с необычными нарядами и странными безделушками она привезла домой, в деревню, и эту привычку. Но здесь такие вещи у женщин не поощрялись, да и трубку достать было невозможно. И тогда Марыля проявила незаурядные изобретательские способности, приспособив для утоления своей страсти картошку. Это была ее единственная радость. После блеска и напряженного ритма города трудно было снова привыкать к однообразию сельской жизни.
Но обо всем этом и о смерти моего деда, унтер-офицера, которого я никогда не видела, я узнала позже. А тогда мне довольно скоро стало скучно. И в один прекрасный день я сбежала. Дошла пешком до станции и на поезде отправилась в Минск. Как я, третьеклассница, сумела найти в огромном незнакомом городе мамин институт – сама не знаю. Я смело вступала в разговоры, спрашивала, и мне охотно помогали, даже на каких-то отрезках пути сопровождали.
А в деревне переполох случился страшный. Меня искали, и кто-то вспомнил, что я промелькнула на вокзале. Когда баба Мария разыскала маму и обнаружила, что я жива и невредима, она расплакалась. Пришлось возвращаться.
В следующий раз предприняли еще одну попытку оставить меня в деревне, но я сбежала опять. Положение мамы становилось безвыходным. И тут бобэ Ента снова поселилась с нами. С тех пор наша единственная комната, где трудно было застать вечно занятую маму, стала нормальным домом. Домом, где всегда ждет вкусная еда и где рады твоему приходу.
Сегодня, оглядываясь назад, я понимаю, сколько мне дал этот такой короткий и такой длинный отрезок моего детства. Многие могут претендовать на звание моих наставников – школьные учителя, знакомые, просто хорошие люди. И все же никто из них не может сравниться с не очень ученой, но мудрой и жизнелюбивой еврейской бобэ – моей бабушкой Ентой. Благодаря ей я постигала сложнейшую из всех наук – науку понимать и уважать человека…

1. БОБЭ ЕНТА И ГУМАНИТАРНАЯ ПОМОЩЬ
Самым ярким впечатлением нашей неяркой жизни в эвакуации был тот момент, когда мама отворила дверь, впустив в нетопленую комнату дополнительную порцию холода, подошла к нам, прижавшимся друг к другу, чтобы согреться, и положила на пол небольшую серую коробку. Она взяла нож, распорола материал, которым коробка была обшита, и…
Второй год мы жили в Поволжье. Фронт грохотал где-то невдалеке, он упорно двигался в нашу сторону, но потом застопорился и покатился назад. Село, куда мы попали, несколькими длинными улицами сбегало к речке, и наверное, заросли, тянувшиеся вдоль ее берегов, дали ему имя – Ольшанка. После мягкой белорусской зимы здешние стужи и метели промораживали насквозь. А согреться было негде.
Сначала мы – мама, я и мой старший брат Вова – сняли угол в зажиточном доме. Довольно просторно, деревянные шкафы и даже крашеные полы. Но бегающие взад-вперед дети не устраивали одинокую хозяйку, и она предложила маме съехать.
Тогда колхоз выделил нам полизбы – одну комнатку с печкой. Изба как изба. Окна снаружи засыпаны землей – для утепления. Дверь с улицы в сени уже давно кто-то снял. Часть досок из стен выломана. До войны здесь жил пастух со своими собаками. Пастух ушел на фронт, собак разобрали по домам, а в избе остались только блохи. Их было неисчислимое количество. Куда ни глянешь – черные точки. Когда мы к ним вселились, их счастью не было предела.
Вечером мы топили печь. Она нещадно дымила. Потом все на ней укладывались. За ночь изба так остывала, что разлитая на полу вода превращалась в лед.
Когда я выросла и слышала печально-протяжную русскую песню “там, в степи глухой, замерзал ямщик”, то думала, что случилось это, наверно, где-то рядом с Ольшанкой.
Метели заносили дома до труб. Утром те, кому удавалось первыми выбраться из снежного плена, откапывали соседа. Тот прорывал в огромных сугробах узкий проход-тропинку к следующему дому. И так выбиралось на белый свет все село.
Но кроме холода, еще одно чувство постоянно сопровождало нас – очень хотелось есть.
Летом было проще. Как только появлялась лебеда, из нее варили холодник. Хлебать его – одно наслаждение. Мы с братом ходили на речку собирать ракушки – мама раскрывала створки, извлекала содержимое и готовила из него котлеты. Потом поспевали овощи.
А зимой было труднее. Мама работала в местной школе, ей выдавали раз в месяц по карточке немного муки. Некоторым учителям месячной нормы хватало на три дня. Но мама расходовала ее очень экономно – она добавляла в воду одну ложечку муки и получалась баланда. Не так вкусно, как лебеда, но тоже неплохо.
А еще она пекла пироги. Мы находили на поле неубранную и замерзшую сахарную свеклу и выдалбливали ее из земли. Потом ходили по дворам и набирали мешочек картофельных очисток. Мама перекручивала все это вместе на мясорубке, и получались пироги.
Нашим нежданным благодетелем стал местный фотограф. Вообще-то полноценных мужчин в селе не было. Большую часть вывезли еще до войны – по слухам, в гражданскую они водились с бандами “зеленых”. Остальных мобилизовали в сорок первом. Остались немощные старики да фотограф.
Он не попал на фронт, потому что был без руки.
Интересы наши пересеклись довольно оригинальным образом.
Маме, как члену партии, полагалась газета “Правда”. Она ее регулярно выписывала и читала. “Правда” высоко ценилась в деревне. Дело в том, что бумага, на которой она печаталась, очень хорошо шла на самокрутки. Поэтому за каждый экземпляр “Правды” фотограф давал нам кружку молока. Он ловко скручивал одной рукой “козью ножку”, затягивался – и в итоге и он и мы получали свою порцию радости.
Положение наше было сложным еще и потому, что судьба сыграла с нами злую шутку.
Накануне того трагического 22 июня мама собиралась на сессию в институт, куда она поступила заочно. По этому случаю она уложила в чемодан свои наряды.
Война нагрянула неожиданно. Мы жили у самой границы, и на то, чтобы спастись, оставались считанные часы. Папа, хоть и секретарь райкома, – но из простой крестьянской семьи. Он понимал, что к чему, и быстро набил теплыми вещами другой – точно такой же, как мамин, – чемодан, да еще кое-что увязал в узел. С чемоданом и узлом мы и отправились по тернистому пути беженцев. Папа остался организовывать сопротивление.
Когда после долгих мытарств в товарняках мы оказались, наконец, в Ольшанке, мама решила впервые после отъезда открыть чемодан. Она откинула крышку – и побелела. Яркой расцветкой глянули на нее нарядные летние платья. В спешке мама перепутала чемоданы…
Все попытки обменять привезенное добро на продукты оканчивались провалом. Колхозницы из приволжского села с явным недоверием и насмешкой смотрели на непривычные западные наряды. Только одной доярке приглянулся зеленый шелковый халат. Мы получили за него килограмм топленого масла.
Мама воспряла духом.
– Будем беречь его и брать понемножку, тогда надолго хватит, – предупредила она. – А чтобы оно не портилось, подвесим его на холоде, в сенях.
Теперь, заходя с улицы в избу, мы по дороге обязательно поднимали глаза кверху, на наш золотой запас. И на сердце становилось теплее. Так продолжалось целых два дня. На третий масло исчезло. Я уже говорила, что наружных дверей в сенях не было. Кто лишил нас этого маленького кусочка счастья – люди или собаки – так и осталось неясным. Хотя для собак – высоковато…
Моей главной и единственной зимней одеждой было легкое летнее пальтишко. В узле к нему оказалось неожиданное дополнение. Перед самой войной папа привез с Всесоюзной сельскохозяйственной выставки шкурку настоящего песца. Он догадался всунуть ее в узел. Мама пришила шкурку к моему пальто, и получился отличный воротник. Как маленькая лиса-чернобурка, только белого цвета. С лапками, хвостиком и мордочкой, на которой, совсем как живые, блестели глазки.
Я хорошо помню свой первый выход в свет в этом сногсшибательном наряде. Было мне тогда шесть лет.
Через несколько минут я уже стояла в центре внушительной толпы, состоявшей из представителей младшего поколения жителей Ольшанки. Возраст их колебался от двух до пятнадцати лет.
– Ишь ты, выковыркина-то как вырядилась, – презрительно протянула девчонка постарше, взиравшая, впрочем, на меня с явным любопытством.
“Выковыркины” – на местном диалекте так звучал упрощенный вариант трудного слова “эвакуированные”.
– А чего это у нее такое? – заглядывая в лицо старшему брату, интересовался пацан примерно моего возраста.
– Это песец, – гордо заявила я.
Объяснение, ввиду своей непонятности, не удовлетворило присутствовавших.
– А вот мы счас проверим! – внезапно радостно воскликнул здоровый парень – тот самый старший брат, очевидно,принявший какое-то решение.
Он протянул свою длинную руку и, ухватившись за мой воротник, попытался вытащить несколько волосков. Песец не поддавался. Тогда он дернул изо всей силы, и в пальцах у него оказался целый клок пушистого меха. Подняв его на уровень лица, парень дунул, и пушинки, закружившись в воздухе, стали плавно опускаться на снег.
Толпа оживленно загудела. Со всех сторон ко мне потянулись руки.
– Не надо! – закричала я, и со слезами, с большим трудом вырвавшись из круга, побежала домой.
Через две недели бывшего песца не узнали бы даже близкие родственники. Лапки и хвост оторвали, глаза выдрали, а от красивого белого меха осталась только невзрачная серая полоска, сиротливо огибавшая мою шею.
…И вот в один из зимних вечеров мама отворила дверь, впустив в нетопленую комнату новую порцию холода, подошла к нам, прижавшимся друг к другу, и положила на пол серую коробку. Она взяла нож, распорола материал, которым она была обшита, и… И это оказалась посылка! От бабушки! Немного риса, немного муки и пакет сушеных фруктов. Ах, каким неповторимым и дразнящим запахом пахнуло от этого непривычного изобилия!
И еще там было письмо. Как всегда путая еврейские и русские слова, бабушка писала о своей жизни, о маминой сестре Берте, сочувствовала нам. И в конце, пожалев, что посылка получилась небольшая, но это лучше, чем ничего, бобэ Ента завершала письмо фразой:” Цорес мит йойх из грингер ви цорес он йойх”.
Я понимала идиш, я слышала этот язык с рождения, но смысл многих выражений ускользал от меня. Все-таки я была еще от горшка два вершка. Мама помогла мне.
– Несчастья с супом переносятся легче, чем несчастья без супа, – перевела она и объяснила, что скрыто за поговоркой. Оказалось, это так легко понять…
После войны, в сорок шестом, все наши родственники собрались в Днепропетровске, чтобы увидеться друг с другом после стольких тяжелых лет. Во главе стола сидела бобэ Ента. Вспоминали пережитое. И наряду с незримо витавшей радостью Великой Победы, в комнате неслышно звучала горькая музыка потерь. Многих не было на этой встрече. Не было моего папы… Сырой осенней ночью он пробрался на хутор – то ли с заданием, то ли навестить своих. Через пару часов туда нагрянули немцы. Кто-то его выдал.
Мама говорила о том, как долго искала папины следы, как тяжело было встретить трагическую весть. И все слушали, и я слушала так же напряженно, как остальные, хотя знала все до мельчайших деталей. И взрослые пили вино и говорили: пусть земля ему будет пухом.
А потом мама рассказывала о нашей жизни в Ольшанке и сказала, обращаясь к Берте:
– Большое вам спасибо за посылку. Она нам так помогла в ту голодную и холодную зиму.
Берта и ее муж переглянулись:
– Какую посылку?
Теперь удивилась мама.
– Как это – какую? Которую вы прислали. Вы что – забыли?
И тут вмешалась бобэ Ента:
– Да, конечно, они забыли. Я сама относила ее на почту.
Но мама уже заподозрила, что здесь скрыта какая-то тайна. И вспомнила: с посылкой пришло письмо только от бабушки, от Берты – ни слова. Короче, моя мама взялась за свою маму и не отстала от нее до тех пор, пока та не выложила всю правду об этой истории.
… Наш эшелон высадил эвакуированных в Поволжье. Поезд, на котором ехали Берта с бабушкой, повез их на юг. Так они попали в Самарканд.
Днем стояла невыносимая жара. Работу найти было трудно. Жилья не хватало. Обилие фруктов и овощей оказалось каплей в море хлынувших сюда беженцев, спасавшихся от неминуемой гибели. Иногда на улицах попадались трупы сраженных голодом и эпидемиями людей.
Берте повезло – ее муж работал. Это давало возможность хоть скудно, но существовать.
Бобэ Ента знала, что мы в Поволжье. У нее болела душа, она считала себя обязанной помочь нам. Но как?
И она придумала. Бабушка занялась гешефтом. Чем можно торговать в голодном южном городе, если у продавца ничего нет, а у покупателей нечем платить?
Бобэ Ента стала продавать воду. Она носила ее на базар в довольно емкой посудине и продавала кружками. В изнуряющую жару невыносимо хотелось пить. Воду покупали. Платили гроши. Но это был чистый доход.
Так бабушка, которой в то время было уже за семьдесят, собрала нужную сумму, чтобы купить немного продуктов и послать нам.
Берту и ее семью она не посвящала в свои дела. Понимала, что сама живет на иждивении, и когда каждая копейка на учете, лучше промолчать о своем гешефте и его цели и не давать повод для возможного недовольства и обид…
А тогда, в Ольшанке, проглотив несколько сладких изюминок, я уснула на еще теплой печи, и мне снилось, что открывается дверь и в комнату входит бобэ Ента. В руках у нее большой чемодан – тот самый, что мы забыли дома. Она кладет его на стол, открывает и вынимает из него кастрюлю с дымящимся супом. Наливает полную миску, ставит передо мной, и я начинаю быстро-быстро хлебать, потому что только зачерпнув первую ложку, я уже хочу добавки. Не успевает бобэ Ента оглянуться, как я протягиваю ей пустую миску. Она опять наполняет ее до краев. И теперь я уже ем не спеша, с наслаждением и тщательно вылизываю все, что осталось на донышке.
Никогда в жизни я не ела такой вкусный суп с клецками, как в том сне…

2.БОБЭ ЕНТА И НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС
Как странно устроен мир! Оказывается, все мы рождаемся не людьми, а – русскими, немцами, евреями, поляками, цыганами – кому как повезет.
Я родилась белорусской, потому что папа у меня был белорус. Но его убили на войне, и я сразу превратилась в еврейку, потому что моя мама была еврейкой.
Потом я не раз встречалась с такими таинственными и порой для меня совершенно необъяснимыми поворотами в судьбах моих знакомых.
Только бобэ Ента всегда оставалась неизменной, одной и той же. Она твердо знала, кто она. И я уверена, если бы ее спросили, не хочет ли она сменить национальность, бобэ Ента просто не поняла бы вопроса.
Потому что есть – внешнее и – внутреннее.
Желаешь ты того или нет, помимо твоей воли, в тебе бурлит и пенится неповторимая смесь взглядов, оценок, привычек, настоенная на многовековой истории твоего народа. Можно поменять язык, взять новое имя, сделать пластическую операцию, но изменить эту свою внутреннюю сущность – невозможно.
И бобэ Ента в нашей непростой семье во все времена оставалась сама собой. Начиная с того момента, когда эта самая семья образовалась.
А дело было так.
Моя мама Даша, которая еще не была моей мамой, училась в педагогическом техникуме в другом городе. В одно из воскресений она неожиданно явилась домой, в Рогачев, с высоким парнем, которого представила как Петю. Петя был одет скромно – в косоворотке, черном пиджаке, сапогах и выглядел не очень смелым.
Довольно скоро выяснилось, что в перерывах между напряженными занятиями мама успела выйти замуж. И теперь приехала, чтобы познакомить родных со своим мужем.
У всех, кто жил в доме, эта новость вызвала понятный интерес. Они, словно ненароком, забегали в комнату – присмотреться к Дашиному избраннику. Конечно, он в такой ситуации чувствовал себя не очень уютно.
Но самое главное последовало потом. Моя будущая мама представила моего будущего папу своей маме. Происходило это за столом, и участвовали только главные действующие лица.
Моя будущая бабушка Ента на удивление спокойно восприняла самостоятельный шаг дочери. Но она хотела разобраться, что за птица ее муж, проще говоря, что за человек пришел в семью. Поэтому она задавала разные хитрые, по ее мнению, вопросы, надеясь выловить из ответов нужную информацию.
– У вас будут дети, – говорила она, утвердительно наклоняя голову, – много детей, – подчеркивала она. – Чем же вы будете их кормить?
– Мы будем работать, – тут же отвечала Даша. – При советской власти все имеют работу.
– Я спрашиваю не тебя, а твоего мужа, – недовольным тоном замечала Ента.
– Но ты же спросила, ” чем ВЫ будете кормить”, а МЫ – одна семья, – возражала дочь.
– Хорошо, доченька, – приказывая ей глазами молчать, говорила мать и занимала позицию между молодоженами. – Я понимаю, каждый из вас на кого-то выучится, чтобы иметь кусок хлеба. Скажи, Петя, а по субботам вы тоже будете работать?
Она внимательно смотрела на зятя, но он молчал.
– Видишь ли, мама, – опять вмешалась Даша, – многое зависит от того, где нам придется трудиться. Сейчас религиозные праздники и обычаи не признаются, безразлично – еврейские или православные. Правда, Петя?
Тот кивнул. А на следующий вопрос опять промолчал. Так продолжалось полчаса. Серьезного разговора не получилось.
– Он у тебя слишком гонорливый, – заявила на кухне Ента. – Не хочет с нами разговаривать.
Даша ничего не ответила. В тот же вечер они уехали.
Перед отъездом Даша по секрету обратилась к своей сестре Берте с не совсем обычной просьбой.
Тогда, в начале тридцатых, новая жизнь стремительно захватила молодежь. Прежние национальные рамки потеряли свое значение. Даша вышла замуж за белоруса. И больше всего ее беспокоило, как это воспримет ее мать. Но Ента ничего не заметила! Перед ней сидел голубоглазый парень с темными волнистыми волосами, хорошего роста, правда, неразговорчивый.
Что ж, бывает. Ей и в голову не могло прийти, что он – не еврей.
Она обращалась к нему на идиш, дочка перехватывала вопрос и отвечала на него по-русски. Смесь языков – обычное явление для городков и местечек того времени.
Даша видела, что ее мама заблуждается относительно Пети. Но она побоялась сказать ей правду. И попросила Берту сделать это после их отъезда.
Такой поворот событий оказался для Енты неожиданным. Однако она не расстроилась.
– Никогда бы не подумала, – прокомментировала она сообщение Берты,- у него такое еврейское лицо. Он хороший человек, я уверена. Моя дочь не могла ошибиться.
Если честно, у папы было типичное крестьянское лицо. Но бобэ Ента вообще отличалась своими подходами. Если она о какой-то женщине говорила:”Она похожа на еврейку” – в ее устах это звучало высшей похвалой, как бы в действительности та женщина ни выглядела. А что касается папы, жизнь показала, что в его оценке бобэ Ента оказалась абсолютно права.
Прошло несколько лет, и ей на полное воспитание был отдан первенец нашей семьи – мой старший брат Вова. Отец, тогда уже директор завода, и мать-учительница пропадали на своих работах с утра до вечера. Для бобэ Енты наступили трудные дни. Нет, ей нравился внук и нравилось возиться с ним. Но Вова – трехлетний белобрысенький мальчишка, маленький белорус, резко отличался от местных черноволосых и курчавых детей. Когда бобэ Ента направлялась с ним к колонке за водой, во всех окнах торчали любопытные носы жительниц еврейского квартала и насмешливые глаза провожали эту странную, по их мнению, пару. Бобэ Ента шла как сквозь строй.
Зато впоследствии она отыгралась на мне. Было это уже после 1939 года, когда “советы” вошли в Западную Белоруссию, отобрав ее у Польши.
Небольшой городок Крынки стал районным центром. А папа стал там секретарем райкома партии. Мне к тому времени шел пятый год.
Народу в Крынки вместе с новой властью приехало много. Из восточных областей республики перебросили исполкомовских работников, служащих военкомата, милиционеров, буфетчиц, разных уполномоченных и другие молодые кадры, недавно сменившие деревенские завалинки на городские ликбезы и рабфаки. Конечно, здесь и своих специалистов хватало. Но кто тут жил? Большей частью поляки и евреи. Разве большевики могли им доверять? К тому же местные совершенно не знали принципов советской жизни.
Приезжие были поражены. Западная Белоруссия оказалась другим миром. Дома стояли чистенькие, ухоженные. Возле каждого – каменные сточные канавки, тоже чистые и побеленные. Вместо привычных лопухов – красивые газоны, вся вредная трава выдергана. Мостовая выложена брусчаткой.
Это была первая встреча наших людей с заграницей. Правда, не они выехали за рубеж, а часть зарубежья перетащили к себе.
Женщин поразили магазины и лавочки, еще сохранившие прежние товары. В них продавались такие предметы дамского туалета, которых прибывшие не только не видели раньше, но даже не знали, как они называются. Раскрепощенным совтруженицам, привыкшим к кирзовым сапогам в будни и неизменному ситчику в праздники, сразу же приглянулись красивые розовые платья с оборочками, кружевами и прочими финтифлюшками. Через неделю на улицах Крынок уже можно было среди бела дня увидеть несколько “восточниц”, щеголявших в таких нарядах.
Теперь пришла очередь удивляться местным жителям. Они посмеивались, переглядывались друг с другом. Пока кто-то сердобольный не подсказал бедным женщинам, что они по ошибке приняли за выходные платья обычные ночные рубашки…
Инцидент был исчерпан. Прошло совсем немного времени, и небогатая на события крынковская жизнь обогатилась новым эпизодом. Героиней его стала бобэ Ента.
Пребывание в Крынках можно смело рассматривать как пик бабушкиной славы. Она ходила по улицам степенно, с полным сознанием своей значительности. Еще бы, ее зять – самый главный здешний начальник.
Особое выражение бывало написано на ее лице в тот день недели, когда она, держа за руку меня, его дочку, вышагивала долгий путь к белому каменному зданию в другом конце райцентра. В этот день мы всегда одевались нарядно. И как прежде в Рогачеве, из окон – на сей раз из-за тюлевых занавесок – нас провожала взглядами чуть не половина жителей городка. В их глазах можно было прочитать неподдельный интерес. Потому что все знали, куда ведет меня бабушка. Только папа не знал. Папа был занят своей партийной работой. А его теща, бобэ Ента, с гордо поднятой головой водила меня в синагогу.
Уже просвещенная публика понимала, что долго так продолжаться не может. И все зрители, видевшие завязку этой драмы, с напряженным вниманием ожидали ее кульминацию и развязку. Они не заставили себя ждать.
Однажды папа явился домой раньше обычного. День близился к вечеру. Женская часть нашей семьи чинно расположилась на диване и вела мирную беседу.
Папа вошел в гостиную стремительно. Как всегда, он был внешне спокоен, только желваки на скулах выдавали его состояние.
– Мама, – сказал он, – сегодня я узнал, что вы ходите в синагогу и, мало того, водите туда Лилю.
Бабушка откликнулась сразу:
– А почему мне не ходить? Ильке там тоже нравится.
Бобэ Ента все русские имена произносила на свой манер.
– Вы забыли, что я член партии, – с нажимом продолжил папа.
– Но ведь Ильке – не член партии, – кротко возразила бабушка.
– Но она моя дочь! А я здесь секретарь райкома! И вы позорите меня перед народом!
– Разве? – удивилась бабушка. – Я, наоборот, считала, что помогаю тебе. Когда местные евреи узнали, что твоя дочь бывает в синагоге, они стали больше уважать тебя.
Желваки у папы заходили сильнее.
– Наша власть отвергает религиозные предрассудки, – сказал он.
– Мне нравится ваша власть, – согласилась бобэ Ента. – Но почему я должна отказаться от того, что делаю уже 70 лет?
Мой папа был разумным человеком. И, наверное, понимал, что бабушка по-своему права. Но он хорошо знал, чем вся эта история может кончиться для него, а, значит, и для его семьи. И он твердо заявил:
– Закон запрещает водить детей на богослужения. Лиля вырастет и сама во всем разберется. А вы, мама, если считаете нужным, посещайте вашу синагогу.
И помолчав, добавил:
– Тем более, что существовать ей осталось совсем недолго.
С тех пор бобэ Ента ходила привычным маршрутом одна. И не так гордо, как прежде, несла свою седую голову. Но – странное дело! – городок принял ее явное поражение за несомненную победу.
А дома все продолжалось без каких-либо изменений. К моей маме бобэ Ента обращалась на идиш, к остальным – на только ей свойственном языке, который, тем не менее, все понимали. В отличие от местечкового говора, ее речь строилась куда грамотнее, хоть и состояла из разноплеменных слов.
Вечером в пятницу бабушка зажигала свечи. В доме отмечались традиционные праздники – Песах, Рош Ашана, Пурим – и всегда бобэ Ента звала к столу моего папу. Она считала, если все мы – одна семья, значит, и мой папа – тоже немного еврей. Может, так оно и было?
Потом через нашу жизнь жестоким ураганом пронеслась война. И папы не стало…
Мы вернулись из эвакуации. Я росла обыкновенной советской школьницей. Закончив 4 класса, я уже твердо знала, что рассказы про бога – это выдумки, сказки, а счастье нам дали дедушка Ленин и великий и мудрый учитель Сталин.
Но один раз эти мои твердые убеждения чуть-чуть покачнулись.
На дворе стояла слякотная осенняя погода. Уроки я уже сделала. Читать не хотелось. Как обычно в таких случаях, я отправилась к бабушке на кухню. Там было тепло и уютно.
Бобэ Ента недавно растопила плиту, и первые две кастрюли уже заняли свои места над полыхающим огнем. Это был обед для всех нас. Кроме самой бабушки. Себе она всегда готовила отдельно. Для этого у нее была особая посуда, часть ее предназначалась только для мясного, другая часть – только для молочного. Бабушка строго соблюдала освященные веками традиции. Соблюдала настолько, что никогда даже не пробовала то, что варила для всей семьи. Но получалось почему-то все равно вкусно.
Вот и на сей раз на кухню стоило прийти ради одного только запаха. А бабушка, поставив на огонь последнюю кастрюльку, села на табуретку и достала Книгу. Старый истрепанный том с пожелтевшими страницами и черной обложкой. Бобэ Ента никогда не расставалась с Книгой.
Еще до войны она открывала ее на какой-нибудь странице и начинала громко читать, пытаясь добиться, чтобы все слушали. Конечно, ничего из этого не выходило, и самым благодарным слушателем оказывалась я. Меня завораживала музыка незнакомой речи, а потом бабушка объясняла смысл древних сказаний. Это тоже было непонятно, но именно поэтому интересно.
В следующий раз Книга открывалась на том же самом месте, и вся история повторялась. Только объяснение сопровождалось другими деталями.
Сейчас, когда я училась уже в 5 классе, заставить меня слушать то, что не хочется, было очень трудно.
Однако бабушка, как ни в чем не бывало, открыла Книгу и стала нараспев читать очередной текст. Я расстроилась. Хотелось поговорить с ней, поделиться страшной обидой на подружку Галку, с которой я поругалась на всю жизнь. А тут…
И тогда я подошла к бобэ Енте почти вплотную и громко и отчетливо отчеканила:
– Бога нет!
Бабушка оторвалась от Книги, подняла голову и спокойно сказала:
– Бог есть, Ильке.
– Нет бога! – повысила я голос.
– Есть, Ильке.
– Нет! – выкрикнула я и выложила свой главный козырь: – Если он есть, пусть я сейчас провалюсь на этом месте!
Тут я начала прыгать, топать ногами, колотить в пол, после чего торжествующе заявила:
– Вот видишь – я не провалилась! Значит, бога нет!
Бабушка с необъяснимой и обидной жалостью посмотрела на меня:
– Это потому, что Бог – умный, а ты – глупая.
От неожиданности я растерялась. Ответные слова почему-то никак не приходили в голову.
– А у тебя суп выбежал! – крикнула я, наконец, и выскочила из кухни.
Настроение было отвратительное. Я не знала, что возразить бабушке. Как не знала еще не раз в жизни в тех случаях, когда признавать свою неправоту очень не хотелось…

3. БОБЭ ЕНТА ВО ГЛАВЕ ШКОЛЫ
Когда я была девчонкой, то и сокровенные разговоры и мои идейные споры с бобэ Ентой чаще всего происходили на кухне. Я прибегала туда что-нибудь перехватить, а нередко – просто так, не осознавая, как меня тянет к бабушке. У нас не было ни соседей, ни шумных дворовых компаний. Так получилось, что много лет подряд мы прожили в школе.
Это было старое кирпичное здание, построенное еще в начале века. Маму назначили сюда директором, когда после войны мы вернулись в Белоруссию и судьба забросила нас в незнакомый областной город.
Поскольку мама попала в список руководящих работников, то сразу после назначения ей предложили на выбор дом или двухкомнатную квартиру. Она отказалась и от того и от другого.
– Зачем? – сказала она. – У нас нет ничего. Мы приехали с одним чемоданом. К тому же надо налаживать школу. Удобнее жить на месте.
Мама была идеалисткой и борцом за светлое будущее. И мы стали жить непосредственно по месту ее работы – в одном из классов.
Бабушка поселилась у нас через два года. Она видела, как тяжело ее дочери – директору. В послевоенных условиях многие проблемы выглядели почти неразрешимыми. Жалея свою Дашу, бобэ Ента решила, где только можно, помогать ей.
Первым объектом ее внимания стали уборщицы. Им приходилось не только мыть полы и наводить порядок. В каждом классе надо было топить печки. А это значило – таскать дрова и уголь. Работа нелегкая. Сложно сказать, как пожилые женщины выдерживали бабушкины замечания, которые та выдавала на своем еврорусском языке. Но они нашли верный способ; его раньше или позже усваивали все советские люди по отношению к руководящим указаниям: выслушивать, не выполнять и благодарить за мудрые советы. И все заканчивалось к обоюдному удовольствию.
Следующим моментом, который очень волновал бабушку, была успеваемость. В массе своей дети учились плохо. Сказывался длительный перерыв в учебе у одних, голодные годы у других. Кто-то не хотел, кто-то не мог. Особенно плохо обстояли дела, как обычно, по математике и русскому языку.
Последнее обстоятельство приводило бабушку в полное недоумение.
– Нет, ты мне растолкуй, – обращалась она к маме. – Дети говорят по-русски, читают русские книги. И имеют “двойки” по русскому языку! Как это может быть? Тут что-то неправильно!
Мамины объяснения ее не устраивали. Она была уверена, что есть какой-то подвох, мешающий детям получать “четверки” и “пятерки”.
То. что ее не пускают на педсоветы и не дают развернуться в этом направлении, бабушку очень огорчало.
И тогда ее взоры обратились на школьный двор. Там не было ничего – большой пустующий участок. И бабушка решила засадить его картошкой.
Тут следует честно признаться, что с сельским хозяйством у бобэ Енты были сложные отношения. О посевной и сборах урожая она только слышала. Большей частью по радио.
Тем не менее, она смело принялась за работу. Накопала ямок. В каждую кинула по картошке. И стала ждать. Ожидание затянулось надолго. Картошка так и не взошла.
Бабушка не очень расстроилась. Следующий сезон она открыла посадкой лука. На сей раз она учла прошлогодний опыт: каждую луковицу присыпала землей и даже полила. Мы с нетерпением следили за грядками, надеясь увидеть зеленые ростки.
Однако миновал день за днем, а на участке ничего не происходило. Мы отправились разбираться. Вскрытие показало, что бобэ Ента всунула все луковицы в лунки вверх ногами…
Вообще, школа вошла новой гранью в жизнь бабушки. Как раньше бедный квартал в Рогачеве, а потом “шляхетные” Крынки, теперь школа стала ее миром, центром, вокруг которого вращались все интересы и заботы.
Шумные перемены, драки мальчишек, разбитые окна – наши непременные и привычные спутники в те годы. Нельзя сказать, чтобы они украшали бабушкины дни. Но она никого не осуждала.
– Они ведь дети, – говорила она. – Они не могут быть другими.
Как-то бобэ Ента отправилась на рынок, который находился относительно недалеко от школы. Кроме овощей, фруктов и других продуктов, там можно было купить любую живность. В клетках мирно дремали жирные кролики. Недоверчивым взглядом осматривали подходивших покупателей козы. Тяжелые рабочие лошади и бурые неопрятные коровы, привязанные к загородке, время от времени месили ногами глубокую, невысыхающую грязь.
Сделав покупки, бобэ Ента направилась домой. Она уже много лет страдала от болей в ногах и шла, опираясь на две палки, по одной в каждой руке. И таким же образом несла две авоськи – с овощами и живой курицей. Не успела она отойти от ворот рынка, как к ней подбежала девочка.
– Здравствуйте, бабушка! А я вас знаю. И Лилю вашу знаю. Мы с ней в одном классе учимся.
– Здравствуй, детка, – откликнулась бобэ Ента. – А что ты тут делаешь?
– Гуляю. Хотите, я вам помогу? Дайте мне курицу, я ее отнесу к вам в школу.
– Вот спасибо, – обрадовалась и растрогалась бабушка, передавая авоську. – Дай Бог тебе здоровья.
Когда бобэ Ента вернулась домой, она первым делом спросила:
– Курицу уже принесли?
– Какую курицу? – не поняла мама.
– Девочка должна была принести курицу.
– Какая девочка? – удивилась мама.
– Из Лилиного класса, – медленно растягивая слова, ответила бабушка, уже начиная понимать, что произошло, но еще не веря в то, что это случилось на самом деле.
Конечно, никто из нас больше не видел ни той девочки, ни той курицы. Тем более, что узнать ни ту, ни другую бобэ Ента все равно бы не смогла.
Я тогда расстроилась. Уж моих-то подружек бабушка знала – они часто забегали к нам.
А вообще я росла вольной птицей. Всех в моей семье беспокоило, как учатся и чем заняты чужие дети в школе, только я была предоставлена сама себе. Предполагалось, что я должна заниматься самостоятельно. Так оно и получалось.
Память у меня была хорошая: достаточно послушать учителя на уроке – и можно назавтра воспроизвести его рассказ, не заглядывая в учебник. Проблемы были только с задачками. Да еще со стихами, если их приходилось заучивать наизусть. В этом случае бабушка выступала в роли болельщицы.
Я ходила по комнате и учила “Парус”. Повторив раз пять последний куплет, я вдруг начисто забыла третью строчку и безнадежно повторяла: “А он…” “А он…” Бабушка подсказывала какое-то совершенно несуразное слово, но тем не менее, я вспоминала: мятежный!
А она хмурилась и недовольным тоном произносила:
– И кто это придумал такие стихи, чтобы морочить детям головы?
– Лермонтов.
– Никогда не слышала о таком. Если бы я его встретила, я бы ему прямо сказала, что он совершил большую ошибку.
– Он давно умер, бабушка.
– Это меняет дело. Но все равно его простить нельзя.
На следующий день бабушка пошла в городскую библиотеку. Там еще сохранились книги на идиш. Русского бобэ Ента не знала. Зато после революции на курсах ликбеза научилась читать по-еврейски. И она взяла в библиотеке Лермонтова – в переводе на идиш. Это была поэма “Мцыри”.
Дальше нескольких первых страниц дело не продвинулось. И когда я в очередной раз явилась на кухню, бабушка торжествующе заявила:
– Я же тебе говорила! Что это за поэт?! Ничего невозможно понять. Зачем нужно так писать? Вот Шолом Алейхем – совсем другое дело!
У меня в тот момент рот до отказа был заполнен творожными кнедликами, но даже если бы он был пустой, я бы все равно не знала, что ответить.
Особенно сочувствовала мне бабушка, когда у меня не получалась задачка.
Я сижу за столом. Передо мной тетрадь. И лист бумаги. Лист называется “черновик”. Он абсолютно чист. Учитель что-то говорил про уравнение. Значит, должен быть “х”. Но где его взять? “Один рабочий изготавливал за 2 дня столько деталей, сколько другой за 3 дня…” Бобэ Ента садится напротив. Она внимательно рассматривает меня.
– Вообще-то ты красивая, – делает она вывод.
Я молчу и пытаюсь вникнуть в текст задачи:” Став на ударную вахту в честь…”
– Но у тебя бледные губы, – замечает она с сожалением. – Придется их красить.
“…первый стал делать на 10 деталей в день больше, а второй повысил производительность труда на 50%…”
– Что за странная прическа у тебя сегодня?
“…После 15 дней совместной работы первый один за 5 дней завершил задание…”
– Вот только немного нос подкачал.
“Сколько деталей в день изготавливал первоначально…”
– Ямочка на щеке – это хорошо.
Я не выдерживаю, у меня в голове уже все окончательно перепуталось – дни, проценты, рабочие, детали – я не выдерживаю и кричу:
– Не мешай мне! Перестань! Я не могу ничего запомнить!
Бобэ Ента пожимает плечами и встает. Задача все равно не выходит. Но уже не журчит рядом бабушкин голос, который, что ни говорите, все-таки приятно было слушать…
Я уже говорила, что мы жили в классе, на первом этаже. Небольшую часть его отгородили под кухню и из нее пробили дверь, выходящую во двор. Это и был вход в нашу “квартиру”. А выход из класса в школьный коридор закрыли, забив изнутри в наличник гвоздь и загнув его так, чтобы дверь не открывалась.
Этот гвоздь и стал причиной тяжелого потрясения в, казалось, таком размеренном бабушкином существовании.
Произошла эта история летом. В школе, как обычно, делали ремонт. Мама достала все необходимые материалы, определила фронт работ, наняла маляров. А потом уехала в Минск – на сессию.
Ремонтом руководил завхоз. Едкий запах краски висел в классах и коридорах. Трудно было дышать. Мой старший брат Вова тогда уже окончил техникум и не жил с нами. А мы с бабушкой спасались, как могли. Я убегала с подружками в кино или на детскую площадку. Бобэ Ента выходила во двор.
В тот день она сидела на крылечке и вязала. Синело безоблачное небо, готовый обед упревал на плите, внучка обещала вернуться домой к четырем. У бабушки был целый час свободного времени. Она вязала давно задуманную штору и блаженствовала.
Я прибежала голодная и полная впечатлений. С обедом управилась за считанные минуты. А потом взахлеб делилась увиденным и услышанным. Поэтому мы не сразу вошли в комнату. Когда мне, наконец, захотелось добраться до маминой кровати, я, к своему удивлению, обнаружила голый матрац. Да и все вокруг выглядело не так, как прежде.
Произошло совершенно невероятное – нас обокрали! Унесли все, что могли – белье, одежду, простыни, одеяла. Перепуганная и расстроенная бабушка никак не могла сообразить,как это могло случиться – ведь она все время сидела на крыльце. И тут мы обе одновременно обратили внимание на противоположный конец комнаты – на дверь в коридор. Гвоздь был отогнут, а дверь держалась на сложенной в несколько слоев бумажке…
Приезжали из милиции, спрашивали, кто заходил в школу, кого мы видели. Мы с бабушкой ничего не могли сказать.
На следующий день появился участковый. Первым его встретил завхоз. Накануне он отлучался куда-то, но ему уже все передали.
Завхоз был в панике. Даже ребенок мог догадаться, что кража – дело рук маляров. Их было двое, и у них хватало времени, чтобы присмотреться и разобраться, что к чему. Посторонних в школу не пускали. Но если сейчас заберут маляров, то кто будет кончать ремонт? А других не найдешь. Да и этим двоим уже большая часть денег уплачена. Ежедневно после обеда он, завхоз, отмечал с малярами успешное окончание очередного рабочего дня. И угораздило же его вчера уехать! Маляры завершали день самостоятельно. Вот и завершили… Конечно, директрису жалко, она расстроится. Но какое решение приняла бы она, что бы выбрала – белье или ремонт? Конечно, ремонт, рассудил завхоз.
Он пригласил участкового присесть, поговорить. На этот случай у завхоза всегда было в запасе. О чем они толковали, неизвестно, но явно пришли к общему решению. Участковому, со своей стороны, не хотелось заниматься этим делом. У него хватало других забот.
Маляров припугнули, намекнув, чтобы они быстрее закончили свою работу и убрались во-свояси.
Завхоз намертво забил гвоздями злополучную дверь и выдал бабушке на первое время пару застиранных простыней, которые он достал по знакомству в детдоме.
А участковый явился к нам, чтобы мирно и безболезненно завершить эту историю. Он знал всех нас, знал, что бобэ Ента по-русски просит называть ее Лена и что мамы сейчас нет в городе. Он беглым взглядом окинул учиненный разгром, пропустил мимо ушей несвязный бабушкин монолог и сел на предложенный стул.
– Елена Берковна, – вкрадчиво вымолвил милиционер, – мы вам очень сочувствуем. Мы сделаем все, чтобы найти грабителей.
Его лицо светилось ярким пунцовым светом и излучало благодушие.
– Но вы сами виноваты, – тем же нежным тоном продолжал участковый. – Двери не заперты, квартиру бросили без присмотра. Вот неизвестные злоумышленники, проходя по улице, проникли к вам и учинили мелкую квартирную кражу.
Бабушка хотела возразить, но участковый вскочил и, пятясь к выходу, завершил разговор, не дав ей сказать ни слова:
– Не беспокойтесь, Елена Берковна, милиция всегда на посту. Как только мы разыщем преступников, немедленно сообщим вам.
И выскочил во двор.
Каждый день с утра мы надеялись, что обещанное произойдет именно сегодня, и нам вернут вещи. Откуда нам было знать, что даже дело не заведено, поскольку мы не подали письменного заявления!
Бабушка ходила сама не своя, она никак не могла прийти в себя от возмущения и обиды. Как решился рабочий человек сотворить такое? Украсть там, где он работает! Да еще у директора школы!
Она сразу догадалась, кто этот вор. И никакие рассуждения завхоза о посторонних не могли поколебать ее уверенности в том, что кражу совершил один из маляров. Я никогда – ни раньше, ни потом – не видела ее такой возбужденной и расстроенной. Время от времени она разражалась обличительной речью на идиш, призывая на голову непойманного бандита все земные и небесные кары.
– Зол эр цебрехн а линке хант ун а рехтер фус! – восклицала она, и я мысленно представляла себе, что ее пожелание осуществилось, и бандит сломал себе левую руку и правую ногу.
– Зол эр фарлирн алэ цэйнер ахутс эйнем ун дер зол им вэйтон! – продолжала она. И тут я прыскала, потому что это выглядело на самом деле смешно: “Чтоб он потерял все свои зубы, кроме одного, и пусть этот оставшийся зуб у него болит!”
Наконец, пришел день, когда вернулась мама. И бабушка, моя смелая и неунывающая бабушка спряталась и не вышла ее встречать. Она боялась показаться ей на глаза, она не уберегла оставленную на нее квартиру…
А потом мы все немного поплакали. А потом разглядывали подарки, которые привезла мама. И улыбнулись друг другу. И жизнь пошла своим чередом.

4. БОБЭ ЕНТА И ХУДОЖНИК ЩУКИН
После того, как нас обокрали, наша и без того бедная квартирка стала казаться еще более убогой. Странно, но я осмыслила это только сейчас, из дали лет. А тогда я просто не замечала скудного оформления нашего быта. Я жила, радовалась, огорчалась и была по-своему счастлива в окружающем меня мире.
Что касается мамы, то работа поглощала ее всю, и на такие мелочи, как дом, времени уже не хватало. Хотя кое-что для нас она сделала – в самом начале своего директорского пути.
Я хорошо помню те дни. Только что отгремели залпы салютов, и началось великое движение с запада на восток. Победители ехали домой. И не было ни одного, кто не вез бы с собой какие-нибудь трофеи. Разница заключалась только в их количестве. У одних – набитые вещмешки, у других – чемоданы, у третьих – грузовики.
Наш город стоял на западной границе и был первым кусочком родной земли, на котором останавливались колонны и воинские эшелоны. Можно представить себе радость вернувшихся, оставшихся в живых после того, как каждая минута могла оказаться последней.
Солдаты гуляли. Местные жители сотнями толпились на вокзале и в других “горячих” точках. Здесь можно было купить все, что угодно, все, чем славилась Германия. Денег никто не брал. Хождение имела единственная валюта – водка.
В тот год военкомат совершенно официально выдавал маме, как жене погибшего политрука, спирт. Выдавал для того, чтобы она могла кое-что купить для себя на этой ярмарке трофеев. Именно тогда и именно благодаря тому спирту у нас появились постельное белье и хорошая посуда.
На том приобретения закончились.
Правда, примерно в то же время в школе расквартировали автополк. Целых полгода солдаты обитали в приспособленных под жилье подвальных помещениях. А на двух верхних этажах учились дети.
Командир вез домой великолепный немецкий гарнитур. На время стоянки он попросил поставить его в учительской и кабинете директора. Это была сказка. Диваны, кресла, зеркала – как в трофейных фильмах. Учителя из других школ специально приходили к нам на экскурсию – посмотреть мебель. Потом автополк двинулся дальше. И командир забрал все – до самого маленького пуфика. А мы так надеялись, что хоть что-нибудь он оставит…
К тому времени вся наша обстановка состояла из стола, четырех стульев и двух железных кроватей. На одной спала мама, на другой – бабушка. Я спала на двери.
Процедура подготовки моего места для ночного отдыха проходила в несколько этапов.
Сначала переворачивали стол и ставили его к стене ножками вверх. Затем поднимались на второй этаж и снимали с петель дверь директорского кабинета. Несли ее к нам в класс и укладывали на ножки стола. Оставалось положить матрац и одеяло – и шикарное ложе готово.
Утром все повторялось в обратном порядке. Первым делом навешивали на ее законное место дверь. И мама исчезала за ней, исчезала на весь долгий день, утопая в буднях перегруженной школы, занимавшейся в три смены.
А в нашей маленькой комнате единовластной хозяйкой оставалась бабушка. Я настолько привыкла к ее невысокой плотной фигуре, к ее такому цельному облику, что для меня она была просто бобэ Ента. Я не замечала ее живых выразительных глаз, ее курносого носа, а он был ее вечным огорчением – она так восхищалась длинноносыми еврейскими красавицами! Я не замечала ее доброты, такой для меня естественной, и умения судить о людях без зла, с сочувствием, никого не обговаривая, ни с кем не ссорясь.
Наверно, это незаметно проникало в душу и оставляло там след. Но возбуждали любопытство, распаляли эмоциональное воображение те события, которые были на виду, находились на поверхности.
В силу своей кипучей натуры бобэ Ента никак не могла ограничиться ролью наставницы уборщиц. Ей очень хотелось помочь учителям. Она понимала, что с обучением детей они как-нибудь справятся сами. Но в одной не очень заметной сфере их существования бабушка считала себя намного опытней и бесспорно – незаменимой.
Сложна и беспокойна учительская жизнь. Уроки и тетради, трудные дети и трудные родители, педсоветы и походы, необходимость постоянного самосовершенствования и многое-многое другое съедают без остатка быстротечные дни. Поэтому во все времена в школах хватало незамужних женщин. Некогда и негде им было встретить спутника жизни. А бывало и так, что мужу надоедала вечно занятая жена, и он находил более свободную партнершу.
Вот бобэ Ента и решила, что ее святая обязанность – заняться починкой и приведением в порядок неустроенных женских судеб. Она искала и находила разные варианты – и почти очевидные, и, на первый взгляд, странные и нереальные. И с энтузиазмом принималась за сватовство.В нескольких случаях ей действительно удалось добиться успеха.
Мама не одобряла бабушкино увлечение. Однажды я подслушала их разговор.
– Зачем ты это делаешь? Предоставь людям самим решать их судьбы. Они ведь не просят твоей помощи. У каждого своя жизнь, свои взгляды, свои принципы.
Голос мамы звучал негромко, без нажима, как будто она не упрекала бабушку, а просто размышляла. И у меня вдруг непривычно защемило сердце. Каким-то особым женским чутьем, только-только нарождавшимся в двенадцатилетней девчонке, я поняла, что мама говорит и о себе. Судьба разлучила ее с папой в сорок первом. С тех пор она была одна. Мы знали, что здесь, после войны, появился человек, который ее любит. И он не был ей безразличен. Но мама сказала “нет”. Во имя своей семьи и своих детей. И во имя его семьи и его детей. Потому что он был женат.
Иногда он появлялся в школе. Сильный человек с сильным чувством. Готовый на немедленные действия – развод, переезд, удочерение. И каждый раз мама отвечала “нет”. Это длилось уже три года…
Наверно, бабушка, как и я, уловила то, что скрывалось за мамиными словами. Впрочем, что я говорю. Конечно, она все понимала лучше и глубже меня.
– Ты неправа, – мягко возразила она. – Одна женщина может изменить свою жизнь, но у нее не хватает смелости. Другая не знает даже, как подойти к этому. А третья, как ты говоришь, упрется в свои “прынцыпы” и отказывается иметь а бисэле глик, хоть и могла бы его получить.
– Может, так оно и было в твое время. Но в нашей стране самое большое счастье – это любимая работа, – заявила мама убежденным тоном.
Бабушка поморщилась.
– Работа, работа. Арбет, арбет. Аз мэн тринкт алэ мол есик, вэйст мэн нит аз эс из до а зисэре зах.
Я была уже достаточно большой, чтобы понять, что скрывалось за этой фразой – “Если пьешь все время только уксус, то даже не подозреваешь, что существуют и сладкие вещи”.
Но мама в ответ только покачала головой:
– У женщины, которая много лет прожила одна, вырабатываются свои устойчивые привычки. Ей бывает трудно приспособиться к незнакомому человеку с иным образом жизни.
– Незнакомые быстро становятся знакомыми. А мужчина и женщина – еще быстрее, – не сдавалась бабушка. – Одинокому и в раю плохо. Кроме того, разве ты не знаешь, если старая дева выходит замуж, она сразу становится молодой женой?
Мама засмеялась. По тому, как звучал ее смех, я догадалась, что, хотя бабушка и выиграла спор, у нас все останется по-прежнему. И упрятав поглубже неосознанную щемящую жалость, я обрадовалась. Обрадовалась потому, что не хотела никому отдавать маму.
Меж тем, в учительской среде, как в любом коллективе, возникали подводные течения, назревали события, о которых бабушка не подозревала.
Иногда они взрывались, причем самым неожиданным образом. Одним из таких взрывов стала традиционная складчина на Первое Мая.
Тут в наше повествование входят два новых действующих лица.
Рисование и черчение в школе преподавал некто Щукин.
Щукин не был профессиональным художником. Но рисовать умел. Например, по клеточкам воспроизвести большой портрет Ленина. Еще ему очень удавались рисунки фруктов и овощей. Помидоры, яблоки, вишни, арбузы. И фиги. Правда, эти – не в смысле фруктов, а обыкновенные фиги. Комбинации из трех пальцев. Когда-то юный Щукин упорно тренировался в этом виде искусства и добился выдающихся результатов. Он мог сходу изобразить требуемую фигуру с любой точки зрения и любого размера. Маленькую нежную фигочку, и здоровенную дулю, и спокойный уравновешенный кукиш. Он часто выполнял такие рисунки на доске по заказам детей, вызывая законное восхищение класса.
А вообще, работать с учениками было несложно. Вывесил какую-нибудь картинку – и пусть перерисовывают. Или даешь две темы на выбор – про войну и про дом. Мальчишки рисуют про войну, девчонки – про дом. На 45 минут вполне хватает.
Как человек искусства, Щукин обращал внимание на все прекрасное, что окружало его. Поэтому от его взгляда не могла ускользнуть новая учительница физкультуры Лида Кафтанова. Лиде было 19 лет, она только что закончила физкультурный техникум. Крепко сбитая, с румяным лицом, она ходила в тренировочном костюме, который четко подчеркивал ее формы.
Эстет Щукин ценил формы, и его неудержимо потянуло к ним. Конечно, у его жены было все то же самое, но давно изученное. А творческая натура требовала смены впечатлений.
Однако явно старый, тридцатилетний художник не вызывал у юной спортсменки никакого воодушевления. Она равнодушно воспринимала высокие слова, одновременно отвергая низменные побуждения. Правда, делала это не совсем категорично, оставляя лазейку для двусмысленного толкования. Например, на предложение Щукина сходить в подвал поиграть в шашки Лида загадочно отвечала:” Будем посмотреть”.
Когда Лида Кафтанова приехала по распределению в город, ей не удавалось на мизерную учительскую зарплату снять какое-нибудь жилье. Моя мама пожалела ее и забрала в нашу квартиру.
К тому времени мы уже немного обустроились. Параллельно кухне, с другой стороны класса, поставили легкую стенку, разгородили отделившуюся часть пополам, и получились две крохотных спаленки. Та, что с окном, – мамина. Вторая – для бабушки.
Таким образом, между кухней и спальнями образовалась гостиная – на целых два окна. Там стояла моя кровать. А поскольку у нас всегда жила еще какая-нибудь учительница, не имевшая своего угла, то вдвоем было совсем не скучно и даже по-своему интересно.
В нашу гостиную и собрались учителя, чтобы отметить светлый праздник трудящихся всего мира – Первое Мая.
Вечер катился по раз и навсегда отработанному сценарию. Водку и дешевое яблочное вино местного производства купили, а закуску принесли с собой. На столе появились соленые огурчики, кусок сала, привезенный из деревни, колбаса, обязательный винегрет, селедка, тушеная картошка с мясом и многое другое. Звучали тосты, пили, ели, пели песни, танцевали под аккордеон, рассказывали анекдоты и случаи из жизни.
К одиннадцати все устали и начали потихоньку расходиться. Тогда-то и выяснилось, что Щукин не просто дремлет на своем стуле, положив голову на руки, а спит беспробудным сном. Его пытались растолкать, поднять, даже стянули с него пиджак – но все безуспешно. Художник на внешние воздействия не реагировал.
– Ну что с ним делать? – сокрушенно говорила его жена моей маме. – Нам же еще в такую даль тащиться. Свалится где-нибудь по дороге.
– Знаете что, оставьте его в покое, – посоветовала мама. – Все равно вы его не разбудите. Идите домой. А к утру он проспится и придет.
Так и договорились. Убрали посуду, навели порядок. Учителя разошлись. Мы погасили свет и отправились по своим углам…
Художник Щукин проснулся ночью. С трудом оторвал голову от стола, пытаясь сообразить, где он находится. В темноте легкими штрихами намечены прямоугольники окон. Справа сплошным густым мазком гуаши чернеет кухня. Слева постепенно привыкающий к темноте взгляд стал различать более светлые тона. Отдельные пятна окружающего мира в пробуждающемся сознании начали медленно складываться в единую картину.
И тут Щукин все вспомнил. Первое Мая. Вечер. Директорская квартира. И где-то здесь, рядом, спит Лида Кафтанова.
Светлое пятно слева – это, конечно, перегородка. В ней уже можно было различить две двери. В ту, дальнюю, возле окна, входила и выходила директриса. Это он заметил еще в разгар застолья. Значит…остается ближняя дверь…
…Бабушка мирно плыла сквозь царство снов. Когда кто-то ввалился в ее постель и стал обнимать и целовать, она никак не могла понять, что происходит и где – во сне или наяву. И только чуть погодя тоненько закричала.
Первой бабушкин крик услышала мама. В ночной рубашке она выскочила из своего закутка и бросилась к ней. Проснулись и мы с Лидой.
…Потом, каждый раз, когда я перечитывала “Двенадцать стульев” и доходила до сцены, где голый инженер Щукин стоит на лестничной площадке перед захлопнувшейся дверью, я вспоминала ту сумбурную майскую ночь в нашей школьной квартире. И каждый раз поражалась совпадению фамилий и – в чем-то – сходству ситуаций…
По молчаливому соглашению мы решили не рассказывать никому о том, что произошло. Но через несколько дней о случившемся знала вся школа. Оказалось, не выдержала та, которая явилась основной причиной романтического приключения учителя рисования. Такая соблазнительная тайна, щекотавшая самолюбие Лиды, не смогла удержаться в ней дольше одного дня. Она стремительно вырвалась наружу и распространялась со скоростью молнии, обрастая, как всегда в таких случаях, несуществовавшими деталями и подробностями.
В любой истории есть свои герои. Постепенно главной героиней пересказов и описаний неизвестно откуда появившихся свидетелей стала моя бабушка.
“Я своими глазами видела, как…” – увлеченно рассказывала одна учительница своим знакомым, стоя в очереди.
И когда однажды моя одноклассница, даже не подумав о том, что я могла быть участницей тех событий, по великому секрету поведала мне о потрясающем случае, происшедшем в нашей школе, я не сразу сообразила, о чем идет речь.
Так я впервые узнала, как рождается устное народное творчество.

5. БОБЭ ЕНТА — ВРАГ НАРОДА
Казалось, так она и будет течь, эта жизнь, – в повседневных заботах, где радость сменяется печалью, а после дождя обязательно выглядывает солнце, и где всегда надеешься на лучшее.
Но однажды случилось неожиданное и непоправимое. На имя бабушки пришла посылка из Америки. Нет смысла объяснять, что это означало в те годы.
Когда мама увидела извещение и что в нем написано, у нее потемнело в глазах. Бабушка обратила внимание на ее реакцию.
– Что там такое? – спросила она.
– Посылка. Из Америки, – чужим, не свойственным ей голосом проговорила мама.
Бабушка всплеснула руками:
– Это от Шмуэля! Он уехал туда еще до нохшабэсдике революцие! Чего же ты не радуешься? Надо смеяться и танцевать!
Бобэ Ента не могла выговорить слово “октябрьская”. Она заменяла его на более понятное – нохшабэсдике – “послесубботняя”. Эти слова в чем-то созвучны, а когда она там совершалась на самом деле, кто его знает.
– Мы не будем забирать посылку, – тихо сказала мама.
– Почему? Что за новости? – продолжая улыбаться, удивилась бабушка.
– Это опасно.
– Там что – бомба? – теперь в бабушкином голосе звучала откровенная насмешка.
– Это может кончиться плохо.
– Не придумывай! Совсем недавно было хорошо, а сейчас стало плохо? Помнишь, сразу после войны всем выдавали тушенку из американских посылок. И очень вкусную!
– Мы не будем ее забирать, – упрямо повторила мама.
Бабушка рассердилась не на шутку:
– В конце концов, это моя посылка! Шмуэль прислал ее мне! И тебя она вообще не касается. Завтра мы с Ильке идем на почту.
Я была пионерка. Я была всегда готова. В сложившейся щекотливой ситуации я выбирала ту сторону, которая сулила новые, необычные впечатления. Поэтому в ответ на обращенный ко мне взгляд кивнула, стараясь не смотреть на маму.
Весь день бобэ Ента сияла от гордости. Нашелся брат! В Америке! Он прислал ей посылку! До конца занятий она ходила с этажа на этаж, рассказывая о новости учителям. Мама не могла ее остановить.
Внешне посылка выглядела довольно внушительно. Наступил торжественный момент, которого все ожидали с нетерпением. Я уже ощущала во рту незабываемый вкус нежной тушенки. И вот коробка раскрыта! Но где же долгожданные банки?
На свет извлекаются кофточка, какая-то юбка, еще одна кофточка… В посылке оказались ношеные вещи. Из письма мы узнали, что бабушкин брат разыскал нас через Красный Крест. Живет он в Америке одиноко и очень скромно. Получает пенсию. Разбогатеть не удалось. И зная, что в СССР сейчас трудная жизнь, решил помочь.
Наверно, он купил эти вещи в магазине для бедных.
Одежда никому из нас не подошла по размеру, и бабушка решила ее раздать.
А через неделю маму вызвали на бюро горкома партии. Ее обвинили в космополитизме и за связь с враждебными нашей стране империалистическими силами исключили из партии и сняли с должности директора школы. Секретарь горкома назвал ее и бабушку врагами народа.
Мама вернулась домой поздно. В двух словах сообщила, что произошло.
Казалось, у бабушки отняло речь. Она поникла, согнулась, словно под безмерной тяжестью. И лишь спустя некоторое время чуть слышно произнесла:
– Но как же так…
– Ничего. Будем жить дальше, – тускло сказала мама, ушла в свою спаленку и закрылась.
В комнате повисла тишина. Глухая тишина несчастья. Бабушка сидела недвижно, я понимала ее состояние и сочувствовала ей. Я знала, что она казнит себя за то, что стала невольным виновником постигшей нас трагедии.
Но как же мы будем жить дальше? Все рушилось. Грядущие события и изменения, ждавшая за порогом завтрашнего дня неизвестность уже не казались такими привлекательными, как это было еще вчера.
Передо мной лежала раскрытая книжка, но смысл прочитанного ускользал, проваливался в бездонную яму. На улице смеркалось. Я легла и постаралась уснуть. Сны прибегали и убегали беспорядочными обрывками, не связанными между собой. Пока не возник монотонный устойчивый шум, как будто из крана узенькой струйкой льется вода.
Проснувшись, я села на кровати. Стояла глубокая ночь. Рядом, из кухни, доносилось бормотанье. Неслышно ступая босыми ногами по полу, я сделала пару шагов и заглянула в дверь.
На стуле сидела бабушка. Свет от уличного фонаря падал через окно. Виден был только темный силуэт с курносым носом и светлой полоской, словно ореол, огибающей голову.
– Почему? – шепотом спрашивала, покачиваясь, бобэ Ента, и в голосе ее звучала извечная печаль еврейских матерей. – Почему? Скажи мне, Гиршелэ! Скажите мне, Соломон, Берта! А может, ты мне скажешь, Бэрл? Ты слышишь меня, Бэрелэ?
Я тихонько отошла к своей кровати.
Бэрелэ, Борис… Мамин брат, бабушкин сын. Веселый и озорной. Когда он приезжал к нам, в доме становилось светлее. Он погиб под Ленинградом в сорок втором. Его жена с детьми, как и тысячи других, пыталась спастись. Транспорт, на котором они плыли, затонул в Черном море.
Бэрелэ… Он был средним из сыновей. Красавец Соломон родился первым. И беда первой обрушилась на него. Его Соню и двух маленьких дочек зарубили петлюровцы.
Я легла и накрылась с головой. Мне казалось, что сквозь одеяло все равно проникает бабушкин голос, он даже стал громче. Он молоточком стучит у меня в сознании. И сплетается причудливая цепочка еврейских и русских слов. Потом в ней появляется чье-то имя. Оно очень знакомое, но я никак не могу его вспомнить. И вот уже в один ряд выстроились все сыновья и дочери бобэ Енты. И перед ними ходит маляр и, тыкая в каждого пальцем, проговаривает считалку:” На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной, кто ты будешь такой?” Последнее слово выпадает на дядю Бориса. Он громко произносит: “Враг народа!” И падает. Маляр злорадно усмехается и начинает считать сначала:” На златом крыльце…”
Я проснулась поздно. Мама и бабушка спорили, причем наступающей стороной была бобэ Ента:
– Скажи мне, кто этот человек и где его искать. Я пойду к нему и объясню, что ты ни в чем не виновата.
– Это бесполезно, мама.
– Но посылку получила я! Пусть меня исключают из школы. Я найду, где жить.
– Ты ничего не понимаешь. Есть такая установка. Партия должна быть чистой. Был бы другой секретарь горкома, он поступил бы так же.
– И ты их еще защищаешь! – возмутилась бабушка. – Разве твой Петя сделал бы то же самое?
При упоминании имени папы мы обе вздрогнули – мама и я. Меня поразило, что именно это имя я не могла вспомнить во сне. А мама сжалась и, помолчав, тихо ответила:
– Я почти уверена – да.
Удивительно, но после этих слов бабушка сникла. Негромко, словно обращаясь к самой себе, она еще недоуменно проговорила:
– Все равно я не понимаю, почему родной брат не может прислать мне посылку. Спрашивается, что убудет от Советского Союза, если старая еврейка получит тряпку от брата из Америки?
Мама ушла – сдавать дела и разбираться со своей дальнейшей судьбой. Весь день мы провели вдвоем с бабушкой. Я не пошла на уроки; мне не хотелось идти гулять.
– Ох, майнэ киндерлэх, я считала – все вы уже устроены. И самое трудное позади, – с горечью говорила бабушка.
Она пыталась вязать свою штору, но почти сразу откладывала спицы и просто сидела, глядя перед собой. Я молчала.
О чем она думала? Может, о своем младшеньком – Грише? Он оказался способным мальчиком. Бобэ Ента так хотела, чтобы он выучился, получил хорошее образование. Но где взять деньги? И она послала его в Днепропетровск, где уже жили старшие братья и сестры. И установила, что Гиршелэ по очереди будет обедать у каждого из них. И теперь он – инженер, работает в институте.
А может, она думала о Кларе? Недавно с ней случилась беда – почти ослепла. Кто понимает, что значат глаза для портнихи, тот поймет состояние Клары. Да еще если похоронила мужа. Бобэ Ента, узнав о несчастье, приняла решение сразу. Кадый месяц ей, матери, приходили переводы на скромные суммы – от Соломона и Гриши. Оба ее сына жили, как и Клара, в Днепропетровске. Но Ента не стала беспокоить сыновей. Теперь она приходила на почту, получала по переводам деньги и немедленно отправляла их назад, в Днепропетровск. Кларе.
И так всю жизнь – то одно, то другое. Бабушка никогда не задумывалась о высоких материях. Долг, нравственное воспитание, обязанности перед обществом – эти понятия были ей неизвестны. Она поступала инстинктивно, как мать, как женщина, поступала так, как подсказывали ей сердце и внутреннее чувство собственного достоинства. Наверное, эти качества – лучшее, что сохранялось и переходило из поколения в поколение. Так что оскорбительная кличка “враг народа” прозвучала явно не по адресу. Бабушка и ее семья как раз и были народом. И они никак не могли быть врагами сами себе.
Интересно, что бабушка родилась в один год с Лениным. Она очень гордилась этим и при случае подчеркивала. А я думаю, что Ленин мог бы гордиться тем, что родился в один год с бабушкой. Возможно, он взял бы у нее хоть немножко тепла и доброты…
Мама вернулась вечером. Ее оставили работать учительницей в нашей школе. Хоть маленькая, но радость. А то жить было бы вообще не на что.
Начались будни, такие привычные и для мамы и для нас. Мы в семье перестали говорить о происшедшем, как будто ничего не случилось. Но время от времени нам об этом напоминали.
Директора школы знали все в округе. Почти не было семей без школьников. Кто-то сочувствовал. Кто-то злорадствовал. По городу циркулировали разные слухи.
Однажды маму на улице остановил отец одного из учеников:
– Это правда, что ваш муж – шпион, сбежал в Америку и теперь оттуда вам посылки шлет?
– Откуда вы это взяли? – возмутилась мама.
– Говорят, – уклончиво ответил мужчина.
Говорят… На душе было гадко.
А наша квартира, еще недавно эпицентр учительской жизни школы, сразу стала всем мешать. Новый директор даже угрожал нас выселить. Да некуда было. И прожили мы там еще несколько лет. Ничего не меняя в своих привычках, в своем образе жизни. Потому что мы остались такими же.
И бабушке суждено было именно там закончить свои дни.

6. БОБЭ ЕНТА И ЕЕ ДРУЗЬЯ
В детстве редко задумываешься о том, как живется людям, с которыми ты ежедневно общаешься. Потому что в центре мира – ты сама.
Принимаешь, как должное, заботу родителей – на то они и существуют. Обижаешься на подруг, если они делают то, что тебе не нравится. Возмущаешься недостатком внимания к твоей особе – ты уверена, что заслуживаешь большего.
Только став взрослой, став женой и матерью, я поняла, как страдала бабушка.
Мы – самые близкие ей люди, и как-то само собой получалось, что мы были далеки от нее. Мама вечно занята работой, я – уроками и подружками. Вова вообще в последние годы не жил дома.
Так что, если разобраться, бобэ Ента была одинока. Она жила, как на острове – маленьком кошерном острове в море безверия, не совсем понятного языка и странных поступков.
Одиночество – страшная вещь. И бабушка нашла из него свой выход: она завела друзей.
Первым ее другом стал кот. Однажды он появился у нас неведомо откуда – то ли потерялся, то ли стал ненужным в прежнем доме. Он деловито обошел нашу комнату, убедился в том, что хозяева – приличные люди, и решил остаться.
Это был редкостный экземпляр. Черная блестящая шерстка, белые лапки, белая манишка. Глаза с легкой поволокой, сквозь которую проглядывали – в зависимости от обстоятельств – уважение, просьба или легкая наглость.
Звали кота Гвардеец.
Бабушка любовалась им и прощала все проделки.
– У него нет костей, – убежденно говорила она, глядя, как он вылизывает себя сзади и моет хвост.
Почему-то она считала, что коты сами должны добывать себе пропитание, и не кормила его.
Чаще всего после вылазки по окрестным дворам Гвардеец дремал на стуле возле бабушки или у нее на коленях и первым бежал к двери, если кто-то стучал, а она не слышала.
Весной он надолго пропадал по своим мужским делам. Бобэ Ента волновалась и ждала его. Он являлся домой израненным в боях, веселым и голодным. Бабушкино сердце не выдерживало, и она вопреки своим убеждениям давала ему поесть. А потом с восторгом делилась с мамой:
– Эр фарштейт идиш! Их зог “На!” ун эр фарштейт!
Я пересказывала подружке эти слова – ” Он понимает идиш! Я говорю “На!” – и он понимает!” – и мы обе смеялись над бабушкиной наивностью.
Но Гвардеец и сам быстро раскусил добродушный характер бобэ Енты. И порой проделывал настоящий цирковой номер. Он вскакивал на горячую плиту, отодвигал лапой крышку кастрюли, вытаскивал из нее кусок мяса, спрыгивал с ним на пол и скрывался под кроватью. Все это происходило молниеносно и на глазах у бабушки.
Потрясенная (и умиленная) бобэ Ента садилась возле кровати, стучала палкой и увещевала кота. Почти точная копия крыловского повара.
Однажды Гвардеец не вернулся домой. Мы долго искали его, но так и не нашли. Возможно, он попал под колеса автомобиля, а может, в безжалостные руки мучителей-мальчишек. Ясно было только одно – изменить нам он не мог.
Без Гвардейца все вокруг сразу потускнело. Ведь не только бабушка, – и мы с мамой привязались к этому беспокойному созданию, задевавшему в наших душах какие-то очень важные струны.
Прошло немного времени, и директорская квартира на первом этаже наполнилась хрюканьем. Все были поражены: бабушка, настоящая еврейка, купила поросенка? Любопытные быстро убедились в том, что это – правда. На удивленные вопросы бабушка пожимала плечами: “Я же купила не свинину. Посмотрите на него – разве он не симпатичный? Если бы я не купила его, это сделал бы кто-нибудь другой. И тогда он действительно пропал бы.”
И они подружились, как только могут подружиться два живых существа – старая одинокая женщина и маленький одинокий ребенок. Бабушка купала его, похлопывала по спинке, и на его розовой мордочке и по всему его розовому телу разливалось безмерное блаженство. Они разговаривали на идиш, точнее, говорила бобэ Ента, но было очевидно, что он полностью разделяет ее мнение. Поросенок, как собачка, бегал за бабушкой по квартире. Когда она укладывалась на ночь, он запрыгивал в кровать и спал до утра у нее в ногах. Они вместе гуляли, готовили обед, ели, и не было на свете счастливее пары.
Теплым летним днем бобэ Ента вышла посидеть во дворе. Она грелась на солнышке, поросенок крутился возле нее. По каким-то делам ей понадобилось зайти в дом. Она привязала своего друга веревочкой к скамейке, погладила его и, опираясь на палку, поднялась на крыльцо. Когда через пару минут она вернулась, поросенка не было.
Не раз в нашей открытой и незащищенной жизни мы сталкивались с воровством. Каждый случай поражал бабушку людской непорядочностью, несправедливостью происшедшего. Но она верила, что это исключение, которое больше не повторится.
На сей раз ее горе было безутешным. У нее украли друга.
Она безучастно сидела на кухне с раскрытой Книгой на коленях, и губы ее шептали одну и ту же фразу. И все равно она еще находила силы утешать других.
Через несколько дней после этого происшествия меня обидели – жестоко и несправедливо. Перед всем классом. Мама сделала замечание одной учительнице, и та решила отыграться на мне.
Я лежала на кровати и плакала горькими слезами. Бабушка подошла, присела рядом. Я уткнулась в нее, продолжая негромко всхлипывать. Она погладила меня:
– Слезки потекли – и стало легче. Правда?
– Дааа…- протянула я.
– Вот и правильно. А теперь – улыбнись. Евреи не должны долго расстраиваться.
– Почему? – подняла я голову.
– Жизнь у нас такая. Можно все время ходить с опущенным носом. Но лучше чаще поднимать его кверху. И мы это делаем. Если еврей сломает ногу, он радуется: слава Богу, что не обе.
– А если сломает сразу обе? – уже оживившись, спросила я.
– Он тоже радуется: слава Богу, что не свернул шею, – и на лице бобэ Енты появилась печальная улыбка.
Я тогда не понимала, как ей тяжело. И еще – я как-то никогда не задумывалась об этой стороне – об ее отношениях с животными. А ведь все они страшно привязывались к бабушке. Видно, чувствовали исходившую от нее благожелательность, понимали, что она неспособна причинить зло.
Конечно, больше всего ее добротой пользовалась я. Но с бездумной жестокостью детского эгоизма могла уколоть и даже обидеть. Нельзя сказать, чтобы я была шкодливой девчонкой, мне просто нравилось дразнить бабушку.
Например, я подходила к ней и с невинным видом спрашивала:
– Бобэ, а как по-еврейски “дрова”?
– Поленэ, – не задумываясь, отвечала она.
– А “яичница”?
– А яйчницэ.
Я звонко хохотала, а бобэ Ента никак не могла понять, в чем причина моего смеха.
Шли годы. Я стала совсем большой и перешла уже в десятый класс. Мама продолжала работать учительницей. У нее появилось время для домашних забот. Бобэ Ента реже возилась на кухне,зато при всяком удобном случае раскрывала свою Книгу. Казалось, она забыла прежние горести и вошла в свою обычную бодрую форму.
Но однажды без всяких видимых причин ей сделалось совсем плохо, и скорая увезла ее в больницу.
Мы с мамой пришли к ней на следующий день.
В палате было тесно и неуютно, пахло лекарствами и несвежим бельем. Бабушка поразила меня непривычно бледным лицом. Врач запретил ей напрягаться и просил лежать молча. Только один раз за время нашего посещения она не выдержала и сказала несколько фраз.
Мама говорила, как мы ждем ее,и что все будет хорошо и она вернется домой гораздо крепче и здоровее, чем была раньше.
Бабушка чуть заметно качнула головой и тихо произнесла:
– Еще не родился тот конь, на котором можно догнать свою молодость.
– Но кто же, кроме тебя, станцует фрейлэхс на Лилиной свадьбе? -бодрым голосом воскликнула мама.
В глазах бобэ Енты вдруг загорелись огоньки.
– А помнишь, как твой отец приехал свататься ко мне? – напряженным шопотом проговорила она. – Нет, как ты можешь помнить, тебя ведь тогда еще на свете не было. Но, кажется, я тебе рассказывала…
Я знала, что последует дальше. Бабушкина история звучала в нашей семье много раз.
Жених приехал на пролетке, в парадном костюме. Ента с волнением ждала этого неповторимого момента. Она стояла с подругами, и сердце ее замирало: вот сейчас он подойдет и поцелует ее на виду у всех. И это будет такой сладкий поцелуй, и подружки будут жутко завидовать… Но жених прошел мимо, и ничего не произошло. Он не поцеловал ее!
Такую страшную обиду Ента запомнила на всю жизнь и всегда делилась ею при подходящих обстоятельствах. Вот и сейчас…
Мы еще не раз навещали бабушку. Врач, мамин знакомый, был прекрасным специалистом, целителем от Бога. И бобэ Ента выкарабкалась!
Когда пришла пора забирать ее домой, она не хотела уходить из больницы. Ей там безумно понравилось. Она ходила по палатам, беседовала, ее все знали и уважали. Она считалась чуть ли не консультантом по вопросам морали. ” А вот скажи, Берковна, как ты думаешь…” – обращались к ней больные, и бобэ Ента высказывала свое мнение и давала советы. Надо полагать, совсем неплохие.
Дома она сразу активно включилась в привычный круговорот дел. Я по наивности считала это абсолютно нормальным, – а как же иначе, бабушка была рядом всегда. И значит, будет всегда. Но она, как и мама, понимала – скорее всего, то, что случилось, – последний сигнал.
На видном месте возле кровати она положила аккуратно завязанный узелок.
Впервые бабушка собрала этот узелок в тридцатом году, после смерти мужа. Чтобы тоже быть готовой к последнему пути в ту страну, откуда не возвращаются. Белый саван. Пояс, который будет держать саван и на котором каждый родственник сделает свой стежок.
Время от времени она проверяла узелок. Материал желтел, она заменяла его на новый, а из старого шила простыни.
В один из дней она отправилась на базар и вернулась оттуда с козленком. Он был изумительно красив, как на картинке из сказки “Сестрица Аленушка и братец Иванушка”. И началось то же самое, что с поросенком.
Я готовилась к экзаменам. Сидела, обложенная хрестоматиями, сочинениями, учебниками, и пыталась запомнить чей-то образ как типичного представителя. В раскрытое окно заглядывало солнышко, веял легкий ветерок. Бабушка выходила куда-нибудь на минутку, и козленок начинал звать ее. Он орал истошным голосом, не замолкая.
Я нервничала, затыкала уши, а потом вскакивала с трагическим выражением на лице:
– Уберите этого козла! Он мешает мне учить!
Бабушка входила с виноватым видом, вжав голову в плечи, гладила козленка и уводила его во двор. Там она садилась на скамейку и снова бралась за штору, которую вязала уже много лет. Одновременно начиналась неторопливая беседа. Бабушка сообщала своему другу свежие новости, советовалась с ним. Тот иногда отзывался тоненьким голоском. Я, вместо того, чтобы учить, прислушивалась к их диалогу, пока, разозлившись, не захлопывала окно.
И наступил день, когда козленок перестал кричать. Накануне умерла бабушка.
По еврейскому обычаю не бывает поминок. После похорон наша семья собралась на рядовой обед. Бабушкины дети. Внуки. Те, кто приехал. Мы с мамой. Место во главе стола оставалось незанятым.
Только потом я узнала, что на этом невеселом обеде мы ели кошерное мясо. Мясо бабушкиного козленка. Такова была ее последняя просьба.
…Я получила аттестат и шла с ним из зала в нашу квартиру. Кому я покажу его, перед кем похвалюсь, кто меня обнимет и скажет что-то очень теплое? Конечно, бобэ Ента!
Нет моей бабушки…
Ах бобэ, бобэ Ента… Если бы можно было все вернуть… Я бы готова была сколько угодно слушать этого упрямого козла, этого милого козленка. И ты бы вышла, опираясь на палочку, а он бы сразу успокоился и потерся о тебя рожками. И ты сидела бы на лавочке и вязала свою нескончаемую штору.
Если бы можно было все вернуть…

ДОЖДЬ

Номер был вполне комфортабельным, как в большинстве американских гостиниц. Только просторней обычного – в нём еще уместился старинный кабинетный рояль с резными ножками. Помнят, что я музыкант, усмехнулся Ленни про себя.
Он был не впервые в этом красивом городе на западном побережье. Но прежде приезжал сюда с оркестром. Репетиции и выступления отнимали много времени. А он любил не спеша, в одиночку побродить по улицам с фотоаппаратом. Найти неожиданный ракурс для снимка. Посидеть за столиком кафе на открытом воздухе.
Теперь он мог позволить себе это. Волнения, напряженное ожидание встречи с концертным залом, удачи и срывы – всё позади. Надежно упрятано в тот дальний уголок памяти, где уже хранятся послевоенное детство в небольшом польском городишке, эмиграция в Америку, неудавшаяся любовь, наивные мечты…
Он не стал ярким пианистом. А мог бы? Когда он был еще мальчишкой, учитель музыки говорил его родителям, что их сын подает большие надежды. Что-то не получилось. Даже то, что он сменил свое расхожее польское имя на звучное – Ленни Гамильтон – не помогло. Его исполнению не хватало полета. И он понимал это…
Распаковав чемодан, Ленни сел в кресло. Идти никуда не хотелось. Вечерний город, как корабль, мигая огнями, плыл сквозь нескончаемую пелену густого дождя. Шуршание тонких струек по оконному стеклу напоминало однообразный унылый мотив. Отдельные капли под порывами ветра выстукивали на металлической раме неровный ритм, как будто кто-то невидимый печатает бесконечный текст на пишущей машинке. Сочетание двух различных тем, исполняемых дождем, создавало своеобразную гармонию. Постепенно Ленни стало казаться, что он различает голоса и движущиеся фигуры. Что непонятным образом печатный текст оживает, выбираясь из чрева пишущей машинки не вереницей белых листов, а цветными, наполненными жизнью картинами. Первые из них выглядели почти идиллически…
По уложенному квадратными плитками тротуару уныло бредет мальчишка лет двенадцати с большой плоской папкой подмышкой. Пейзаж вдоль улицы – с редкими двухэтажными зданиями среди одноэтажных домиков с огородами – очень напоминает село. И только выложенная брусчаткой мостовая подчеркивает, что это – город. Мальчишку зовут Лешек Журавский, и он бредет на урок музыки.
Идти ему далеко – на другой конец городка. На окраине, возле его дома, стоит разбитый немецкий танк. И можно было бы вволю лазить по нему и прятаться в башне. Или рядом, на лугу, играть с друзьями в футбол. А вместо этого… Во всём виновата папина сестра, Крыся. Именно она купила у ксендза по дешевке старое пианино и заставила свою дочку учиться играть. А потом увидела, что Лешеку нравится перебирать клавиши, извлекая разные комбинации звуков. И уговорила брата, пана Журавского, отправить сына к тому же учителю. Конечно, Лешек отчаянно сопротивлялся, но отцовский ремень сделал свое дело.
Добротный учительский дом с садом стоит на краю оврага. С опасной стороны забор, ограждающий территорию, установлен на невысокой каменной кладке. В одном месте она от старости разрушилась, доски упали, образовав узкий проход. На земле валяются булыжники и обломки цемента. Направляясь на урок, Лешек всегда входил в дом через калитку перед парадной дверью. А уходил чаще всего через дыру в заборе.
…Тети Крысина дочка занималась старательно, как и подобает девочке. Но вскоре Лешек ее обогнал. И тогда учитель сказал, что одного урока в неделю для мальчика мало. Кроме среды, ему еще надо приходить в пятницу. Отец принял это заявление в штыки.
– Хочет из нас побольше денег вытянуть, – как с абсолютно очевидным фактом, поделился он со своей женой.
Но потом смирился.
Учитель Лешека был невысокого роста, с гладко зачесанными назад волосами. Очки в толстой роговой оправе постоянно съезжали ему на кончик носа, он беспрерывно поправлял их. Его костюм выглядел безукоризненно, но во время занятий он снимал пиджак, оставаясь в жилетке. Несмотря на внутреннее сопротивление, Лешек почему-то слушался его, выполнял задания и особенно старался правильно держать пальцы.
Как-то осенью Журавские отправились на три дня в деревню к одинокой родственнице помочь по хозяйству. Перед отъездом отец пришел к учителю с просьбой:
– Мы вернемся в пятницу после обеда. Я буду вам очень благодарен, если вы перенесете в этот день урок Лешека с трех часов на вечер.
Учитель беспомощно развел руками:
– Вы же понимаете – я не могу. После захода солнца… Надо зажигать свечи, и вообще, начинается шабес.
– Проклятые евреи, – выругался отец уже дома.
Его сын привык к таким выражениям. Но по отношению к учителю он услышал это впервые.
И все-таки, несмотря на внешнее старание, был период, когда Лешек решил бросить музыку, избавив себя таким образом от мучений и пустой, по его мнению, траты времени. А взамен посвятить себя настоящему делу – гонять с мальчишками футбольный мяч. И он бы сделал это. Если бы не Хана.
Хана была дочкой учителя. Рыжеволосая, энергичная, постоянно в движении, она придумывала разные занятия, а то и целые спектакли, в которых по очереди изображала всех героев. Конечно, она отлично играла на рояле. Рояль был черный, огромный, блестящий. Он занимал половину парадной комнаты. Когда у Лешека что-то не получалось, Хана подходила к инструменту и словно мимоходом демонстрировала сложный пассаж.
Хана охотно играла с Лешеком в саду после окончания его урока. Это были непривычные игры, непохожие на его развлечения с приятелями.
– Давай играть в короля Матиуша, – предложила однажды она.
– В кого? – не понял Лешек.
– Ты не читал “Король Матиуш Первый”? – поразилась Хана.
– Мне не нравятся всякие исторические книжки, – пренебрежительно заявил Лешек. – Я люблю про войну.
– Это не историческая! Ее написал Януш Корчак. Она про детей. Хочешь, дам почитать?
Книга оказалась совершенно необычной и неожиданно интересной. Теперь он уже умел играть в Матиуша Первого. И всё шло замечательно. Пока не появлялся Йоська. Его приход неуловимым образом менял настроение Ханы. Нет, она оставалась неизменно веселой и изобретательной. Но Лешек чувствовал, что если прежде она была такой сама по себе, то сейчас специально старалась – ради Йоськи. А Лешек незаметно отодвигался в тень, из активного участника игры превращаясь просто в присутствующего. Кончалось тем, что он замыкался, заявлял, что его ждут дома. И знал: Хана безразлично бросит ему “Пока!”, не отрываясь от игры.
Лешек вылезал через дыру в заборе, скатывался в овраг и брел домой, повторяя, как заклинание: “Проклятые евреи!”
Потом наступил день, когда учитель заявил отцу:
– У Лешека – несомненный талант. Двух занятий в неделю ему уже недостаточно. Нужно, как минимум, еще одно.
И, заметив откровенное недоверие в глазах пана Журавского, опередил его:
– Я буду делать это совершенно бесплатно.
Между тем в стране происходило непонятное брожение. До городка доходили слухи о еврейских погромах. У них пока было тихо.
Как-то в четверг, когда у него не было урока, Лешек подобрался к дому учителя со стороны оврага. Воображая себя разведчиком, он короткими перебежками преодолел большую часть пути, а потом дополз до пролома в заборе и осторожно заглянул в сад. Шагах в десяти от него стояли Хана и Йоська. Они держались за руки, но лица у них были невеселые. Его приближения они явно не заметили.
Лешек смотрел, не отрываясь. Но ничего не происходило. Те двое стояли и молчали. От напряженного созерцания этой неприятной картины всё, что он видел, – и грустная Хана, и его тайный враг, держащий ее за руку, и зеленые деревья с красными яблоками – всё вдруг слилось в мозгу Лешека в яростной вспышке холодного огня. Он выбрал из обломков кладки небольшой, но увесистый булыжник и резким движением метнул его в Йоську. В ту же секунду скатившись на дно оврага, он промчался через негустой орешник и оказался на окраине городка.
Вечером отец вернулся с работы хмурый.
– Кто-то убил дочку твоего учителя, – сказал он, обращаясь к Лешеку. И повернулся к жене. – Камнем. Теперь хлопот не оберешься. Полиция будет шнырять повсюду и совать свой нос в каждый дом.
Лешек на миг похолодел. Как такое могло случиться? Ведь он целился в Йоську. Значит, промахнулся… Хана… Но тут же пламя того холодного огня обожгло его сердце: нечего жалеть. И некого. Небось, ко мне не бежала навстречу. Так им и надо! Проклятые евреи.
Через несколько дней утром к ним заглянула возбужденная соседка:
– Слыхали новость? Евреи уехали!
– Куда? – спросила недоверчиво мать Лешека.
– Неизвестно куда. Оставили дома, всё бросили и уехали.
Отец поднялся из-за стола и, отодвинув недоеденную яичницу, приказал Лешеку:
– Быстро за мной!
Они выскочили на улицу, и старший Журавский помчался вперед огромными шагами.
– Куда мы бежим? – еле поспевая за ним, крикнул Лешек.
– К твоему учителю!
Когда они подбежали к дому, там уже хозяйничали местные жители. Они набивали мешки всем, что попадалось под руку. Отец заскочил в гостиную, где раньше на буфете стояла изумительная фарфоровая ваза. Но ее и след простыл. Исчезли и бронзовые подсвечники.
– Вот, дьявол, – расстроился отец. – Опоздали мы с тобой. У, жиды проклятые!
Увидев, что двое стариков пытаются сдвинуть с места рояль, Журавский рассвирепел:
– Не трожьте инструмент! Эта вещь не для всякого быдла! Лешек, беги за хлопцами и веди их сюда.
Через некоторое время орава подростков с хохотом катила по улице черную громадину. Внезапно налетевший короткий ливень вымочил всех до нитки. Сбросив на полированную крышку мокрые рубашки, мальчишки продолжали движение в одних трусах. Рояль подпрыгивал на неровной брусчатке и издавал тонкие жалобные звуки. Когда его, наконец, закатили во двор, выяснилось, что внести его в дом невозможно. Да и места там нет.
– Поставим его в сарай, – мудро рассудил пан Журавский.
Корова с удивлением наблюдала из своей загородки, как в ее владения вползает длинное черное мокрое чудовище…
…Потом картинки из пишущей машинки замелькали быстро, застывая лишь на секунду, чтобы высветить какую-то одну деталь.
Тот самый парнишка, Лешек, – уже стройный молодой человек с обаятельной улыбкой – на выпускном балу консерватории.
Первый фрак.
Бутылка водки на столике в не очень шикарном номере. Фрак валяется на кровати.
Прощальный концерт.
И вдруг – совершенно незнакомый отель. Не виденная раньше комната. Возле стены – старинный кабинетный рояль с резными ножками. Постаревший герой только что вошел и замечает на подушке незаклеенный конверт. С естественным любопытством он садится на кровать, берет конверт и извлекает из него белоснежный листок бумаги. На листке только одно слово: ХАНА.
Медленно и бесшумно открывается дверь. В комнате появляется пожилой мужчина, седой, с пронзительными черными глазами.
– Здравствуй, Лешек Журавский, – произносит он. – Не узнаешь? Я – Йоська. Я искал тебя повсюду. Ты сбежал из Польши. Ты сменил имя. Но я знал, что рано или поздно найду тебя. Я всегда носил это с собой, – он достает из-за пазухи сверток, снимает кожаный футляр, в его руке оказывается круглый тяжелый камень, – носил на случай неожиданной встречи с тобой. Сегодня, наконец, я освобожусь от него. Орудие убийства станет орудием возмездия.
Лешек сидит, не в силах пошевелиться и вымолвить слово. Йоська подходит вплотную и заносит камень над его головой…
Ленни очнулся в своем кресле, возвращаясь к действительности. Дождь продолжал свою монотонную песню под барабанный перестук капель по металлической раме. По телевизору – сплошные драмы. Ничего интересного. Газету забыл купить. Оставалось одно – спать.
Ленни встал, потянулся и отправился в ванную. После приятного теплого душа одел свежую пижаму и с удовольствием забрался под одеяло. Великое благо – цивилизация, подумал он, укладываясь поудобней. На завтра обещали ясную погоду, значит, его ждет день, полный тихих радостей.
Странно, но никак не удавалось устроиться так, как он любил, – на спине, скрестив руки на груди. То ли одеяло скользкое, то ли подушка жесткая. Он приподнял ее, чтобы взбить, – под ней, на белом пространстве простыни, внезапно вспыхнули и обожгли его четыре буквы: ХАНА. От неожиданности Ленни отшатнулся, швырнув подушку на горящие буквы. Потом снова осторожно приподнял ее. Пусто. Обычная простыня. Никаких надписей.
– Не хватало мне еще галлюцинаций, – пробормотал он, снова укладываясь.
Но что-то мешало ему. Непонятное беспокойство возникло, казалось, из ничего и медленно, но неотвратимо заполняло его, словно пустой сосуд. Никогда прежде не бывало у него такого чувства. Ни тогда, ни после. Еще несколько часов назад он считал себя свободным человеком, без комплексов, твердо знавшим, что он прожил красивую беспорочную жизнь.
А теперь это не отступавшее чувство нарушало все каноны гармонии. Неожиданно для него самого, оно заставило его подняться и неслышно приблизиться к двери. На некоторое время он затаился, прислушиваясь. Потом осторожно дернул продолговатую бронзовую ручку. Заперто. С облегчением он вернулся к кровати и в третий раз за этот вечер сделал попытку скрыться за спасительным пологом сна. Погасил настольную лампу. Полежал немного с закрытыми глазами. Бесполезно.
Включил лампу опять. В поле его зрения попал рояль. Почему-то резные ножки вызвали у него приступ ярости: “Устроили здесь антикварную лавку! Надо немедленно убираться из этой камеры чудес!”
Ленни наскоро оделся и, побросав вещи в чемодан, выбрался с ним в коридор. Лучше всего попросить другой номер в соседнем крыле, подумал он, спускаясь вниз. И обязательно – на другом этаже.
Увидев, что из лифта появился с чемоданом постоялец, которого он совсем недавно принял, вышколенный портье удивился, но внешне остался невозмутимым и вежливым:
– Что-нибудь случилось, сэр?
– Нет, я хотел бы сменить… – почти неуловимая тень пробежала по лицу Лешека Журавского. – Я хотел бы сменить гостиницу.
– Вас что-то не устраивает?
– Всё о кей. Это – личное. Вызовите, пожалуйста, такси.
Выйдя к подъехавшей машине, он сразу попал в мир мокрого асфальта, разноцветных зонтиков и расплывчатых огней. Дождь и не думал униматься.
В салоне такси было тепло и уютно. Водитель повернулся к пассажиру:
– Куда?
Лешек взглянул на расцвеченный фасад отеля, который ему так нравился еще по прежним приездам, на прыгающие буквы рекламы, готовые сложиться в любое слово.
– В аэропорт, – бросил он. – И поскорей.

ЛЮБОВЬ КАК ШКОЛЬНЫЙ ПРЕДМЕТ

1.
…Он приоткрыл дверь. На великолепном ложе спала женщина. Это была она, одна из самых знатных дам британского двора. И король определил его, Гуинплена, человека с обезображенным с детства лицом, человека, который всегда смеется, ей в мужья. Она еще не знала этого. Он пришел сказать, что отказывается от монаршей милости. Сейчас он увидел ее впервые. Женщина была прекрасна. Гуинплен замер на пороге. Тонкая прозрачная накидка соскользнула со спящей. На мгновение он даже забыл свою любовь, свою Дею…
Передо мной лежал роман Виктора Гюго. Меня поразила фраза,которой автор завершал описание: «Голая женщина – женщина во всеоружии». Этот образ звучал призывно и маняще и, может быть, в первый раз затронул какие-то струны в моей душе.
Я никогда не видел голых женщин. Мир взрослых с его проблемами не коснулся меня этой стороной. На одноклассниц я не обращал внимания, хотя некоторые пытались делать мне авансы.
Судьба заботливо вела меня за руку, оберегая от случайных искушений. Даже когда в квартире школьного товарища я по ошибке вместо туалета открыл дверь в ванную, где мылась его мать, она уже успела одеться и причесывалась. Правда, одна пола халата немного завернулась и обнажила маленькую белую запретную зону выше колена. Мой взгляд непроизвольно устремился туда, и две долгие секунды я не мог оторваться от искусительного зрелища. Когда я поднял голову, мои глаза встретились с глазами женщины. Она смотрела на меня чуть насмешливо и в то же время с незнакомым мне тревожащим выражением. Медленно, словно нехотя, она сделала движение, чтобы запахнуть полу, при этом дразнящая меня зона почему-то на миг резко увеличилась. Лицо мое вспыхнуло, и я выскочил из ванной.
Но судьба, видимо, поняла, что допустила промах, и больше таких шансов не давала.
Конечно, мне было известно, что детей находят не в капусте, и у аистов хватает свох забот. Смешно было бы учиться в восьмом классе и оставаться наивным младенцем. Но это было не знание, а окрошка из туманных намеков и призрачных описаний, обильно сдобренная солью. Чтобы познать жизнь, я отправлялся в библиотеку.
Я слишком рано научился читать. Книги пролетали мимо моих воспаленных глаз с огромной скоростью, иногда кое-что оставляя в сознании. Воображение будоражили героические фигуры и романтические любовные истории.
То, что реальная жизнь развертывается по совсем другим сценариям, я впервые осознал в четвертом классе начальной школы.
По сегодняшним меркам это был странный класс. Меньшую часть составляли те, кто пришел учиться в свой возрастной черед. Я был на год старше положенного. Многие местные ребята вернулись в школу, пропустив несколько лет, после вынужденного перерыва, вызванного войной.
Кристина сидела на последней парте у окна. Ей было шестнадцать. Учиться не хотелось. Все уроки она безразличным взглядом следила за событиями на школьном дворе, отвлекаясь только когда ее вызывали или когда в классе возникали острые ситуации. С завидным постоянством она списывала у меня письмо и арифметику. Я никогда не отказывал.
Однажды, в октябре, она сказала мне:
– Пойдем завтра после школы к нам. Яблоками угощу.
Я не решился сразу согласиться, но Танька, ее соседка по парте, подтолкнула меня:
– Иди, иди, не пожалеешь.
Время стояло голодное, фруктов мы почти не видели. Наш небольшой областной город на самом западе Белоруссии ничем не отличался от сотен других с их непременными атрибутами советского послевоенного быта.
Отменяли карточки, и в магазинах появлялись первые свободные товары. В кинотеатрах шли «трофейные» фильмы «Багдадский вор», «Индийская гробница», «Сестра его дворецкого». Мелькали кадры неведомой нам таинственной жизни, а иногда экран становился темным и звучали непонятные реплики без изображения. Но как бы долго это ни длилось, в зале никто не возмущался, все понимали, что убраны любовные сцены, которые нашему зрителю видеть не положено.
А в школах стояли черные парты, изрезанные многочисленными надписями, и откидные крышки хлопали, как при выстреле, и на тетрадных листах оставались кляксы от ручек с пером номер 86, и чернильницы-непроливашки все равно проливались, и мы носили их в полотняных мешочках, которые стягивались веревочками.
Мешочек, привязанный к портфелю, бил меня по ноге, пока мы с Кристиной пробирались по каким-то колдобинам. Она жила на окраине, где уже начинался густой сосновый бор. Здесь было тихо и легко дышалось. На улице, похожей на деревенскую, стояло около десятка домов.
Мы прошли в калитку и оказались во дворе. Дом был небольшой, зато огромный сад еще кое-где светился гроздьями зимних яблок. Я шагнул за Кристиной в открытую дверь. После полумрака сеней комната показалась яркой и нарядной. В левом углу висела икона. Прямо напротив входа на краю кровати с двумя пышно взбитыми подушками сидела женщина. Ее усталое лицо и видавшая виды одежда никак не вязались с розовым покрывалом и кружевными оборками наволочек.
– Кого еще привела? – угрюмо бросила она, не ответив на мое «Здравствуйте!»
– Это из школы. Мы вместе учимся, – независимо ответила Кристина. И повернулась ко мне:
– Пойдем
Мы вошли в комнату поменьше.
– Не обращай внимания. Мамка на работу собралась во вторую смену, вот и злится. А я здесь живу.
Я огляделся. Кровать – точная копия той, первой. Шкаф. Никаких следов тетрадей и учебников.
– Обед на плите! – крикнула женщина.
В окно я увидел, как она прошла по двору и вышла за калитку.
– Подожди минутку, – сказала Кристина.
Я остался один. Мое внимание привлекла тумбочка. Одеколон, духи, пудра, какие-то коробочки с заграничными этикетками, расчески, щетки. Я раньше никогда не видел такого. В памяти всплыло многократно читанное слово «будуар». Будуар герцогини… И еще какие-то непонятные слова – пеньюар, дортуар, папильотки. В воображении возникла дама в длинном платье – с картинки из “Трех мушкетеров”, и в этот момент я почувствовал, что на меня кто-то смотрит. В дверях стоял невысокий мужчина средних лет с круглым лицом.
– А у нас гости! – насмешливо протянул он. Мужчина улыбался, но казалось, кто-то отдельно нарисовал улыбку и приклеил ее ему на лицо. А взгляд, несмотря на смешинки в глазах, был такой колючий, что мне сразу стало не по себе.
– Ты уже дома? – раздался удивленный голос Кристины. – На целых два часа раньше!
– Это мой отчим, Петр, – сказала она, входя. – Мамкин муж.
Что-то не понравилось мне в ее интонации.
– А ты, значит, Кристинкин жених, – отреагировал Петр и громко захохотал.
От этого смеха мне стало еще более неуютно. Уже не хотелось яблок.
– Мне пора домой, – пробормотал я.
– Может, останешься? – очень уж неискренне спросила Кристина.
Отрицательно помотав головой, я прошмыгнул мимо отчима и устремился к выходу. Отбежал метров сто, завернул за угол, остановился. Вынул из кармана два яблока, которые мне сунули напоследок, внимательно посмотрел на них и изо всей силы запустил в сторону леса.
Потом я не раз бывал в этих местах – собирал грибы, зимой катался на лыжах. Но к тому дому больше не подходил.
Началась третья четверть, и Кристина перестала ходить в школу.
– У нее мамка тронулась, – под большим секретом сообщила мне Танька. –
Ее в сумасшедший дом увезли.
Видно было, как она боролась с искушением сказать еще что-то и, наконец, не выдержала.
– Только никому. Кристина замуж выходит.
Я был ошарашен. Это не укладывалось у меня в голове. Я никогда не видел, чтобы она с кем-нибудь гуляла.
– За отчима, – добавила Танька. – Только расписываться они не будут.
Я был потрясен еще больше. Секрет жег меня изнутри, хотелось поделиться, обсудить, понять. Но я дал слово и не мог его нарушить.
Последнюю информацию Таня принесла в мае: Кристина родила девочку.
На этом мое начальное образование завершилось.
В пятый класс я пошел уже в новой школе. По сравнению с прежней это было солидное заведение в центре города, хотя и расположенное в старом здании.
Не знаю почему, но здесь исчезла былая разница в возрасте между учениками одной параллели. У меня появились новые друзья и увлечения, но, как прежде, библиотека оставалась самым притягательным местом.
Так, лавируя между книжным и реальным мирами, я добрался до восьмого класса. Это был последний спокойный год моей школьной жизни. Я сломал руку, мне сделали операцию аппендицита, удалось выиграть первенство города по шахматам, но все было ничто по сравнению с теми событиями, которым предстояло вскоре развернуться.
Главными героями их стала Рая и Санька.

2.
Рая появилась у нас в самом конце восьмого класса. Стройная, высокая, вровень с мальчишками, она сразу повела себя и независимо, и дружелюбно, словно училась с нами всегда. И на школьном дворе, где класс выстраивался для фотографии, она спокойно подошла к последнему ряду, где уже устроились все мои друзья – и Лешка, и Славка, – и разъединив меня с Шуркой: «А ну-ка, мальчики, подвиньтесь», – поместилась между нами в центре. А когда фотограф велел стать теснее, чтобы все вошли в кадр, чуть повернулась боком, прижалась ко мне и застыла. Я понимал, что это – для съемки; я ощущал ее тело, а она просто смотрела вперед, на птичку, которая должна вылететь. И щелкнул затвор. И все кончилось.
А завтра были каникулы.
И покатилось лето веселым дилижансом, замедляя ход у лесных полянок, где звенели голубые колокольчики и воздух был наполнен манящим ароматом душистой земляники; умываясь сокрушительными ливнями внезапных июльских гроз; надолго застревая на горячем песчаном пляже, где Неман изгибался излучиной, и от неспешной воды разливалась приятная прохлада, и бродили в купальниках длинноногие девчонки с лукавыми взглядами, и Шурка, лениво переворачиваясь с живота на спину, говорил: «Что-то я никак не пойму, есть на самом деле любовь или нет», а Славка отвечал: «Конечно, нет, все писатели выдумали», а я молчал, и в памяти всплывала та женщина в ванной, а дилижанс катился, катился, катился, пока не замер на конечной станции под названием «Первое сентября».
Мы входили в свою старенькую школу уже девятиклассниками. Мы остались прежними и стали другими. Опять с нетерпением ждем минуты, когда в коридоре раздастся освободительный сигнал школьного звонка. И опять, уже в первый день, на переменке мальчишки сгрудились вокруг Кольки Лознева, который принес новую книгу. На сей раз это «Санин» Арцыбашева. Самый скандальный эротический роман начала века, его даже запрещали, поясняет Колька. И раскрывает наиболее интересные страницы. А я завидую. Ему хорошо, думаю я, у него отец – секретарь обкома, у них, наверное, такая библиотека в распоряжении!
Начинается новый урок – черчение. И в классе появляется новый учитель. На вид ему лет 50-60. Он совершенно не похож на всех, кто учил нас раньше. На нем длинный вязаный жакет, он двигается вальяжно, неторопливо произносит слова. Мы узнаем, что он бывший инженер-строитель и зовут его Александр Васильевич. Объясняет предельно понятно и так красиво пишет на доске, что хочется обязательно повторить эти ровненькие буквы.
Потом мы выполняем задание, а он рассказывает всякие побасенки.
– Главное в черчении –точное изображение, – говорит он, прохаживаясь между рядами. – Для этого надо видеть деталь и знать, для чего она предназначена. Был такой случай. Захотел один богатый купец иметь свой портрет и послал лакея к знаменитого художнику. А где же твой хозяин, спрашивает художник, пусть придет, я, конечно, сделаю. Ему некогда, у него дела, отвечает лакей. Он велел мне описать его, а вы по описанию и нарисуете. Нет, ответил художник, я со слов портреты не пишу.
И так ловко это у учителя получалось – говорил, вроде, «со слов», а слышалось «с ослов», и мы улыбались. А его лицо оставалось невозмутимым. Он не кричал на нас, не ставил «двоек», не грозил вызвать родителей. И, удивительно, в классе стояла тишина, и все сосредоточенно чертили…
Ах, как заблуждаются взрослые, когда полагают, что в школе главное – учеба. Это только кажется. Конечно, мы решали задачи и писали сочинения, изучали закон Ома и обличали вейсманистов-морганистов. Но вместе с тем шла и идет напряженная жизнь, для которой школа – только место действия, как для взрослого – завод или учреждение, со своими друзьями и врагами, с вечными и сиюминутными проблемами.
И самыми важными предметами, каких нет ни в одном расписании, становятся Дружба, Благородство, Любовь. В отличие от математики и прочих дисциплин, наука здесь не начинается с простых правил, чтобы затем идти по нарастающей. Непредсказуемый ветер событий листает их невидимые учебники, раскрывает в самых произвольных местах и ставит проблемы, к которым не знаешь, как подступиться, и дает ответы на вопросы, которых не задавал. А самая первая страничка с азбучными истинами может оказаться прочитанной только во второй половине жизненного пути…
Но в самом начале, когда походка еще неуверенная, когда каждый день – открытие, очень хочется, чтобы было на кого опереться. И тут уж как повезет, как сложится тот круг людей, которых судьба определила в наставники. Старая истина: безликие плодят себе подобных. Только личность формирует личность.
Мы полюбили нового учителя, несмотря на то, что его предмет давался трудно. Мало было начертить карандашом, потом полагалось обвести все тушью, рейсфедером, и часто прямые линии не сходились с дугами, а тушь размазывалась по бумаге, и приходилось все начинать сначала.
Особенно трудно было Саньке. Впрочем, ему все предметы давались нелегко. Успешно преодолев семь классов с прочной репутацией твердого троечника, он теперь выглядел чужим в компании тех, чьей главной целью был институт.Широкоплечий, с упрямо наклоненной головой, он сидел в среднем ряду, и казалось, ничто не отражается на его рубленном лице. Когда надо было писать, он писал, на устных предметах чаще отмалчивался. Правда, раньше, еще в восьмом классе, он пытался отвечать, но говорил медленно, иногда выдавая слова, удивительно, непостижимо точно выражающие суть. Но это были не те слова, которых ожидал учитель, и Санька тушевался. Да еще Колька с его ухмылочкой… И тогда он замкнулся.
Учитель черчения подолгу простаивал у его парты, помогал, исправлял. А однажды даже похвалил, показав классу его работу. Санька сидел, как обычно, опустив голову. Наверное, это была первая похвала в его жизни.
Когда мальчишки собирались позади школы, обсуждая свои мужские дела, он стоял чуть в стороне, не вступая в разговор, и только иногда улыбался.
Единственный кружок, где его никогда не видели, был тот, который теперь все чаще образовывался на переменах вокруг Раи.
За лето она стала красавицей. Чуть раскосые глаза придавали особое очарование ее лицу, а когда она заливисто смеялась, на щечках еле заметно обозначались ямочки. И при том училась она блестяще. Ее коронным номером был пересказ, яркая литературная речь.
Учителя ее обожали. Она много знала, но никогда не стремилась подчеркнуть свою исключительность. Ее надежность в любых мероприятиях, которые у нас затевались, обеспечивала успех дела. Вместе с умом и красотой природа, казалось, подарила ей умение талантливо ими распоряжаться.Временами в действиях Раи вдруг проявлялись черты взрослой уверенности, интуитивного опыта. Мы не догадывались, что произошел какой-то внутренний перелом в ее женской натуре, который поднял ее выше нашего уровня. И прибой одноклассников неизменно шумел возле места, где она сидела, возле дома, где она стояла, вдоль тротуара, по которому она шла. В то же время никто из нас не был отмечен ее особым вниманием.
Неожиданные события перемешали все наши представления и взорвали размеренную, спокойную жизнь.
Однажды в январе, разложив на партах чертежи, мы ждали учителя, который обычно бывал пунктуален. Открылась дверь, и вошла завуч.
– Сегодня черчения не будет, – сказала она.- У Александра Васильевича умерла жена.
В классе наступила звенящая тишина. Семейные проблемы учителей никогда нас не волновали. Но сейчас… Это было личное дело каждого. Мы знали, как он любил свою жену. Он рассказывал историю их отношений, историю поразительной преданности и верности.
Мы сидели молча, понимая, что ничем не можем помочь.
– Жалко,- проговорила одна из девчонок. – Жалко Александра.
И отвернулась.
– Что же теперь с ним будет? – спросил Шурка.
– А с нами? – откликнулся я.
Он появился на следующем уроке, через неделю. Внешне такой же, как всегда, тщательно выбритый, в том же вязаном жакете. Но это был другой человек.
– Я пришел с вами проститься, – сказал он.
Странное сочетание страдания и нежности светилось в его глазах.
Мы не могли выдержать этого взгляда. Не сговариваясь, класс встал. Никто не проронил ни слова.
Он медленно прошел к двери.
– Я любил вас,- сказал он.
Когда дверь закрылась, все еще некоторое время продолжали стоять.
Мы тогда не поняли, почему он произнес «любил» вместо «люблю». Это казалось естественным: учитель не будет нас больше учить. И только потом мы узнали о словах, сказанных им сразу после похорон: «Моя жизнь потеряла смысл. Теперь мне незачем ходить по земле».
Я воспринял это как выражение боли и безнадежности, не более. Ведь сейчас не девятнадцатый век и живем мы не где-нибудь во Франции, а в советской стране.
Прошло две недели, и Александра Васильевича не стало. Он ушел из жизни сам, вслед за той, которая была его первой и единственной любовью.
Все были потрясены. Я впервые задумался, каким мужеством, какой силой воли должен обладать человек, чтобы принять такое решение.
Кто-то его оправдывал, кто-то осуждал. На уроке химии преподавательница, прозванная за свой рост Молекулой, высокомерно заметила:
– Это самый простой выход. Надо научиться жить, когда мучительно больно. Настоящий мужчина так не поступает.
И сразу ее человеческий рейтинг упал в наших глазах на много пунктов.
А вскоре мы познакомились с новой учительницей черчения. Ей бы понять, что произошло, а она решила сразу показать свой характер. На первом же уроке она прикрикнула на Лешку, который был самым знающим из нас. Потом исписала полдневника Славке, когда тот заступился за друга. И, наконец, дошла очередь до Саньки.
Прослушав довольно путаное объяснение, он спокойно сидел перед чистым листом бумаги.
Учительница подошла к нему.
– Ты почему не работаешь?
Санька, по обыкновению, молчал. Она повысила голос.
– Я спрашиваю, почему ты не работаешь?
– Не понял.
– Может, по-твоему, я плохо объяснила? – с издевкой спросила черетежница.
И тут Санька, неожиданно для всех и для себя тоже, ответил:
– Плохо.
Учительница побледнела.
– Бестолочь! – бросила она и отошла.
На следующем уроке Санька получил «двойку». Когда через неделю история повторилась, он перестал ходить на черчение.
Но на этом Санькины злоключения не закончились.
Мы учились во вторую смену, в конце занятий было уже темно. В среду химия была последним, шестым уроком, и как-то мы решили облегчить себе жизнь и уйти домой пораньше.
Операцию осуществляли наши технически подкованные ребята. Класс освещался только двумя лампочками. На перемене их выкрутили, положили между цоколем и патроном мокрую промокашку и вкрутили опять. Расчет был простой: пока бумага мокрая, ток идет, лампочка горит. Как только, нагревшись, бумага высыхает, проводимость прекращается.
Все шло как по нотам. Не успела Молекула вызвать к доске первого человека, как одна из лампочек мигнула и погасла. Вслед за ней перестала светить вторая. Воцарилась темнота.
Химичка выглянула в коридор – светло. В других классах все в порядке. Поздний вечер, помощи ждать неоткуда. И она со вздохом произнесла:- Ладно, идите домой.
С удрученными лицами мы проследовали мимо нее, давая ясно понять, как жалко, что пропал такой замечательный урок.
Но, видно, тот, кто потом менял «перегоревшие» лампочки, ей что-то объяснил, потому что назавтра она явилась разъяренная.
– Бездельники! – выкрикнула она с порога. – Кто это сделал?
Естественно, класс молчал.
Молекула стала обводить сверлящим взглядом немногочисленный мальчишеский контингент. Проскочив мимо Кольки, который, ясное дело, как и жена Цезаря, всегда был вне подозрений, ее глаза вдруг наткнулись на Саньку, сидевшего с опущенной головой.
Озотничий азарт появился на ее лице. Подойдя вплотную, она резко спросила:
– Твоя работа?
Санька не шелохнулся.
– Больше некому. Всем остальным знания нужны.
Никакой реакции.
– Значит подлость совершить – ты смелый, а отвечать – трус?
Санька поднял голову и взглянул прямо в глаза учительницы. Он смотрел, не мигая, секунду, другую, третью, пятую, и Молекула внезапно сникла и, пробормотав: “Ладно, мы еще с тобой разберемся”, – вышла за дверь.
После уроков классная задержала меня.
– Передашь эту записку матери Сани. Что-то он в последнее время стал прогуливать…И вообще.
– Я даже не знаю, где он живет, – попробовал я отвертеться.
– Найдешь. Недалеко от тебя.
– Ну кто же до обеда будет дома! – сделал я еще одну попытку.
– Встанешь пораньше. А если есть время, иди прямо сейчас. В крайнем случае приколешь записку к двери,- и она дала мне пять кнопок, отрезав все пути к отступлению.
Назавтра, выждав, когда, по моим расчетам, все взрослые должны были уйти на работу, я отправился по нужному адресу.
Санька встретил меня на крыльце. Я сообщил, зачем пришел, и мы обсудили, как выкручиваться из возникшей ситуации и какой тактики мы оба должны придерживаться. Я уже собрался уходить, когда Санька сказал:
– Пойдем. Что-то покажу.
Мы пересекли миниатюрный дворик и вошли в добротный сарай с высокой двускатной крышей. Сначало ничего не было видно, только поразил воздух. Настоянный на смолистом дереве, он легко и свободно вливался в легкие. Потом глаз стал выхватывать развешанные всюду связки сушеных грибов, пучки трав. У дальней стены целый настил из необтесанных досок занимали деревянные поделки. Мне показалось, что с краю прислонена очень знакомая фотография, уже не раз виденная мною прежде. Но тут Саня увлек меня к фигуркам из корней. Среди них попадалось много любопытных, и когда мы подошли к настилу, фотографии там не было. Наверное, показалось в темноте, подумал я. Куски дерева, кое-где тронутые ножом, лежали в продуманном беспорядке, создавая странные и замысловатые образы. Это не была тонкая работа художника, но каждая вещь отличалась своей неповторимостью – рисунком дерева, сходством с реальным предметом или просто причудливым полетом фантазии. Посреди помещения стоял чурбак, обтесанный топором под фигуру человека. В нем чувствовалась грубая сила.
Я заметил на одной из полок раскрытую книгу со стихами, напечатанными лесенкой.
– Маяковского читаешь? – кивнул я в сторону полки.
– Да вот. Попалась книга. Послушай.
Он взял томик и, почти не глядя, прочитал:
Сидят
папаши.
Каждый
хитр.
Землю попашет,
Попишет стихи.
В его глазах появилось восхищение.
– Правда здорово? Как слова уложены!
– Мне тоже Маяковский нравится, – согласился я.
– Для меня лес – главное, – сказал Санька, поглаживая чурбак. – Лес – это мое. Буду лесником.
– А кончать для этого ничего не надо?
– Надо.
– А как же ты…- я замолчал
– С пустой головой? – усмехнулся Санька.- Я много кое-чего знаю. Что надо.
– А если не поступишь?
– Поступлю с пятого раза. А нет – буду заочно. Лес способствует. Тихо.
Когда я возвращался домой, мне вдруг пришло в голову, кого напоминала та призрачная фотография среди деревянных идолов. Рая! Конечно! Ее увеличенное лицо с того самого группового снимка.
3.
В марте сошел снег, и теперь вечерами по главной улице нашего города фланировали компании старшеклассников. Здесь встречались ребята из разных школ, обсуждали фильмы, городские новости, делились личными проблемами.
Безусловным королем проспекта был Виталик Соколов. Высокий, худощавый, с красивым подвижным лицом и словно нарисованными бровями, он прогуливался неспешной уверенной походкой в сопровождении двух-трех друзей.И всегда в его свиту входила девушка. Шли недели, месяцы – и менялись девушки. Казалось бы, такое непостоянство должно было вызывать возмущение добропорядочных учениц послевоенной поры. Но все выглядело наоборот, и стать подругой Виталика считалось большой честью.
Однажды рядом с ним мы увидели Раю. Она шла, как обычно, гордо и независимо, только изредка опиралась на руку спутника, да когда они остановились, беседуя со знакомыми, демонстративно погладила волнистые Виталькины волосы.Мы не могли не признать, что они – идеальная пара. И все же чувство обиды и неправильности происходящего не покидало нас.
А в школе все оставалось без изменений – яркие ответы Раи, ее готовность прийти любому на помощь, кружок поклонников.
И пришел месяц май, и наступил неизбежный вечер, когда возле Виталика Соколова возникла с сияющими глазами новая королева. Удивительно, Рая шла сзади, в их экскорте, непринужденно разговаривала и ничего нельзя было прочесть на ее лице.
Все понимали, что так долго продолжаться не может.
Наступила первая после Дня Победы пятница. Погода выдалась по- настоящему теплая. Несмотря на вторую половину дня, солнце обжигающей лавой вливалось через широкие окна. Никакие науки в голову не лезли. Некоторые парты вообще пустовали, их хозяева предпочли речку школе.
Классная появилась после четвертого урока. Всегда резкая и напористая, она неправдоподобно тихо подошла к столу. Руки ее тряслись.
– Беда…Рая…вены себе перерезала…только что мать позвонила.
И сразу солнце померкло.
Я выскочил из школы и побежал на главную улицу. Виталькиной компании еще не было. Дважды я прошел туда и обратно. В домах зажигались огни. Чему-то смеялись прохожие. Сигналили машины.
Наконец, из-за угла показались те, кого я ждал. Король, по обыкновению, возглавлял процессию. Ноги понесли меня навстречу. Мы не были знакомы, хотя здесь все знали друг друга. Не дойдя одного шага до противника, я выкрикнул с отчаянной ненавистью:
– Сволочь! Подлец!
Виталик недоуменно посмотрел на меня, потом оглянулся на товарищей:
– Чего хочет этот глистообразный субъект?
Я поймал его взгляд.
– Ты убил девушку!
Он надменно приподнял подбородок.
– Неужели? А впрочем, конечно. Только которую? Может, ты, недоразвитый гегемон, ведешь учет?
И тогда я изо всей силы ударил кулаком прямо в его нарисованные брови.
О дальнейшем не стоит рассказывать. Избитый, с вторично поломанной рукой, я кое-как добрался домой. Были ужас родителей и мое стойкое молчание.
Назавтра, после посещения больницы, с синяком под глазом и рукой в гипсе, я отправился в школу. Только здесь я смог узнать самые последние новости. Первое, чем меня встретили, звучало дико и страшно: ночью покончил с собой Санька. Привязал себя к какому-то чурбаку, говорили девчонки, и повесился в сарае.
В такое невозможно было поверить. Что-то разладилось в этом мире. Я побрел домой.
В Санькиной смерти обвинили учительницу черчения. Говорили, что все из-за нее. Она плакала, ее куда-то вызывали. Хотели снять директора.
А я вспоминал странные фигурки и чуть размытый от увеличения Райкин профиль в деревянной рамочке, мелькнувший и исчезнувший в полусумраке сарая.
…Майский вечер синевой наливается за окном. Завтра мы опять соберемся на школьном дворе, и шустрый человек с камерой будет просить всех стать потеснее. Я со своей сломанной рукой спрячусь где-нибудь с краю. Но не будет на этом снимке двух человек.
Я гляжу на прошлогоднюю фотографию, где Санькино лицо обведено черным кружочком.
Эх, Санька, Санька! Зачем ты это сделал? Неужели пример твоего тезки Александра Васильевича, оказался таким сильным? У него позади была целая жизнь. Ты только начинал. Как же теперь лес без тебя? И класс опустел без твоей упрямо наклоненной головы. Нам всем вместе было так хорошо. И так нелегко. Я никогда никому не признавался, даже себе: я тоже любил Раю.
Когда первого сентября она вошла в класс, словно что-то обожгло меня, и хотелось неотрывно смотреть на нее, и находиться рядом, и слушать ее голос. Но я отводил глаза, потому что боялся что кто-нибудь заметит это странное мое состояние. Я часами бродил недалеко от ее дома, надеясь на случайную встречу и прячась от знакомых или делая вид, что просто иду мимо. А когда я увидел ее рядом с Виталиком, все поплыло перед моим взором, и непроходящая боль пронизала каждую клеточку тела…
Это было, Саня. Но ты не знаешь главного, и теперь уже не узнаешь никогда.
Тогда, в ту памятную пятницу, Рая не покончила с собой. Все оказалось проще. И страшнее, потому что она разыграла тщательно продуманный спектакль. Положила на видном месте записку, где писала, что уходит из жизни. И стала ждать у окна прихода родителей. Увидев их, порезала себе палец, вымазала кровью подушку и сделала легкие, чтобы не переборщить, надрезы в районе запястья. После чего легла на кровать и притворилась бездыханной. Когда родители вошли, увидели записку и тело дочери, отец побежал за соседом-врачом, мать позвонила в школу.
Мне трудно судить, Саня. Наверное, таким образом Рая хотела вернуть Виталика. Из больницы она вышла через два дня. Странно, но ребята ее не приняли, хотя версия про вину чертежницы все еще оставалась в силе. Рая забрала документы.А наш класс стал пустым и молчаливым. И завтра на школьном дворе не будет обычного возбуждения, смеха, подначек. Классная сядет в центре на стул. Девчонки выстроятся спереди, мальчишки, как всегда, в последнем ряду. И никто не скажет мне: “Подвинься, пожалуйста!” И никто, слегка повернувшись в профиль, не прижмется ко мне горячим девичьим телом, пусть даже только потому, что так нужно для снимка…

С Ы Н
В основу этой истории положены реальные события

Фрума
Когда в прозрачные осенние дни Фрума появлялась на улице, издали могло создаться впечатление, что ворох желтых листьев плывет над тротуаром. И только подойдя поближе, прохожий с удивлением обнаруживал, что перед ним крайне нескладное человеческое существо. Из копны рыжих волос торчал нос; казалось, длинные тощие руки неумело приклеены к плечам и вот-вот отвалятся. Заношенное серое платье почти волочилось по земле.
Чаще всего Фрума ходила по улицам не одна. Рядом с ней шагал мальчишка, то и дело заливавшийся смехом. Когда-то он неумело топал, держась за мамину руку. Потом вырос, вытянулся, но по-прежнему сопровождал Фруму в воскресных прогулках. У него были правильные черты лица, и выглядела эта пара на фоне чистеньких домиков и нарядных горожан довольно странно. Друскининкай – город небольшой. Местные жители привыкли к вечно всклокоченным волосам, солнечным сиянием окружавшим фрумину голову, и к ее веселому сыну. А курортников и прочих отдыхающих интересовали другие достопримечательности.
…Фрума оказалась здесь сразу после войны. Ей повезло. В 1939-м ее родной Белосток вместе с куском Польши прихватил Советский Союз. И она сумела убежать от немцев в глубь России. А когда вернулась, Белосток уже снова стал польским, и дорога туда была закрыта. Фрума осталась в уютном литовском городке. Ей выделили комнатку в доме-развалюхе на самом дальнем конце самой дальней улицы – Зеленой. Работы не было. Спасал старенький Ундервуд. Фрума умела печатать, брала заказы и этим кормилась. Русский она выучила в эвакуации.
Одним из постоянных клиентов Фрумы был Давид. Чудом выжив в гетто, он хотел рассказать о том, что видел, о ужасах, которые трудно себе представить. Он писал. Посылал письма в газеты. Ему ответили один раз – отказали. Тогда он стал приносить свои воспоминания Фруме, чтобы она их печатала на машинке, – надеялся , что так их скорее примут. Это был неправильный русский язык, с еврейским построением фраз, с польскими словами и оборотами. Фрума исправляла, что могла, но могла она тоже немного.
Как-то Давид отправился к ней возвратить долг. Когда он заглянул в убогое жилище на Зеленой, ему показалось, что мир раздвоился. На койке сидели две Фрумы – неразличимо похожие, как две спички из одного коробка. Он закрыл глаза, потом снова открыл их – видение не исчезло. “Пора помирать”, расстроенно подумал Давид.
Одна из сидящих поднялась и представила другую:
– Знакомьтесь. Это моя сестра Зелда.
“Нет, помирать еще рано”, встрепенулся Давид.
Когда он ушел, сестры продолжили разговор.
– Это безумие, – сказала Зелда.
– Я не отступлюсь от своего решения, – отрезала Фрума. – Я возьму мальчика.
– Ты еле сводишь концы с концами. На что вы будете жить?
– Я смотрю на вещи реально. Мои шансы иметь собственного ребенка равны нулю. Ты поймала за хвост удачу. До сих пор не пойму, чем ты приворожила своего Мотла. У вас семья, дочь. У меня – никого.
– Ты не найдешь еврейского мальчика.
– Почему?
– Это невозможно. Евреи не сдают своих детей в приюты. Дети – святое. Нет, это невозможно.
– Я найду себе сына. Только что кончилась война. Неужели ты забыла?
И она нашла его. В Вильнюсе, в Доме младенца. Симпатичный мальчишка, которому шел второй год, улыбнулся незнакомой тете. И это решило дело.
Фрума в полной мере познала радости и горести материнства. Илюша часто болел, надо было водить его по врачам, искать лекарства, выхаживать малыша. Чем старше становился мальчик, тем шире и глубже становилась бездна хлопот. Фрума бралась за любую черную работу. Немного помогали знакомые, которых она знала еще в Польше и вместе с которыми прошла эвакуацию.
Однажды, когда она лежала, свалившись от переутомления, зашедшая по этому случаю польская землячка спросила ее:
– Почему бы тебе не взяться за настоящую работу? Ведь ты не просто девочка без образования. Ты закончила Сорбонну! Попробуй найди еще кого-нибудь с таким дипломом в нашем городе или даже во всей Литве.
– Сорбонна здесь не звучит, – заметила Фрума. – К тому же я изучала французскую литературу.
– Тем более. Это же великая литература! Напиши в министерство образования.
– Я писала, – возразила Фрума. – В Виленский университет. Мне ответили, что специалисты такого профиля им не нужны.
Она приподнялась, тряхнула своей рыжей шевелюрой и с усмешкой уточнила:
– Что они имели в виду под “профилем”, можно только догадываться.
Дни приходили и уходили. Каждый был наполнен маленькими или большими событиями, которые поначалу казались незабываемыми, затем постепенно тускнели, уступая место новым, не менее интересным. И вдруг совершенно неожиданно выяснилось, что пришла пора покупать портфель, и тетрадки, и цветные карандаши. А потом была торжественная линейка, где взволнованный Илья стоял в нестройных рядах первоклассников.
Нечего и говорить, что Фрума училась вместе с сыном. Помогала разбираться в заданиях, переживала успехи и неудачи, страшно расстраивалась, если его кто-нибудь обижал. И снова незаметно пробежали годы. И опять была торжественная линейка – в связи с окончанием восьмого класса.
Тогда-то Фрума задумалась всерьез: что дальше? И поняла, что в ее положении нет другого выхода: мальчику надо, как можно быстрее, стать на ноги. Они обсудили всё, что предлагало городское училище. И вместе с Ильей выбрали профессию столяра.
Учиться в ПТУ оказалось легче, чем в школе. Задания проще, отметки выше. А главное – практика, работа с деревом, которая всё больше увлекала Илью. Он набирался опыта, мечтал сделать для дома красивую мебель.
Однажды во время учебных занятий Илью вызвали к директору. С неприятным холодком в груди он подошел к приемной и остановился, не решаясь сразу войти. За что его сюда? Кажется, ничего плохого не сделал. Тут в коридоре показался кто-то из учителей, и Илюша потянул дверь на себя.
– Мильштейн? – спросила секретарша. – Заходи, тебя ждут.
Директора в кабинете не было. Вместо него сидел незнакомый мужчина с седыми волосами. Другой, помоложе, устроился в кресле. Он встал, указал Илье на стул, а сам сел напротив.
– Начнем с того, что о нашем разговоре никто не должен знать, – внимательно посмотрел на мальчика седой. – Это военная и государственная тайна. Договорились?
– Да, – выдохнул Илья. Во рту почему-то сразу пересохло.
– Мы говорили с директором, – продолжил седой. – О тебе хорошо отзываются. Неплохо учишься, нет нарушений.
– Рисуешь карикатуры на ребят, и у тебя здорово получается, – добавил молодой. – Книги про войну любишь читать?
Илья кивнул.
– Вот мы и хотим предложить тебе сменить место учебы и перейти к нам.
– В разведшколу, – уточнил молодой. – Где готовят настоящих разведчиков.
От неожиданности Илья резко выпрямился. Кто из мальчишек не мечтал об этом! Тайны, шифры, пароль…Вспомнилось кино “Подвиг разведчика”. А как будут завидовать товарищи по группе!
Он готов был выкрикнуть: “Я согласен!” И тут же устыдился: вот так сразу сбежать из дому?
– Мне очень нравится ваше предложение, – стараясь выдержать невозмутимый тон, проговорил он. – Но надо посоветоваться с мамой.
– Это самое простое, – махнул рукой седой. – Потому что у тебя нет мамы.
Илья хмыкнул: тоже мне, разведчики. А говорили, что всё обо мне знают.
– У меня есть мама Фрума, – мягко, но убедительно возразил он.
– Нет, малыш. Пора тебе знать правду. Фрума взяла тебя из детдома, когда ты был совсем маленьким.
Илюше показалось, что рушится потолок, стены, рушится весь мир, гаснет солнце, и на развалины опускается ночь. Он сидел неподвижно, придавленный к стулу.
– Горько тебя расстраивать, но так бывает в жизни. К сожалению, – негромко сказал молодой. Почти неуловимая тень промелькнула в его глазах. Настолько мимолетная, что даже его спутник ничего не заметил. – Запомни: нет у тебя никого на этом свете. Ты – один и должен сам делать себя человеком. Разведшкола – лучшее место для этого.
Илья смутно воспринимал обращенные к нему слова. Одна мысль билась в голове: не может быть… не может быть… неправда…
– И всё-таки… мне надо посоветоваться… с мамой…- с трудом сложил он связное предложение.
Разведчики переглянулись. Молодой встал, подошел к мальчику:
– Ты прав. Надо всё обдумать. Иди домой. Мы дали тебе дельный совет. Если примешь его, сообщи об этом директору. Он знает, как нас найти.
Словно лунатик, Илья дошел до класса. Механически собрал свои вещи. Вышел на улицу. Дома лег на койку и отвернулся к стене. Сказал, что у него болит голова. Никаких вопросов не задавал.
На следующий день он, как обычно, утром отправился на занятия, но в училище не пошел. Бродил по городу. Сидел на берегу Немана. Вечером Фрума подала ужин. И тогда, отодвинув тарелку, напряженно, не глядя на мать, он спросил:
– Скажи… это правда?
Фрума поняла сразу. Но, как утопающий за соломинку, схватилась за контрвопрос:
– Что я должна тебе сказать? О чём речь?
Илюша, теперь уже настойчивее, повторил:
– Это – правда?
Фрума устало прислонилась к печке:
– Соседи подсказали?
Илья отрицательно покачал головой.
– Впрочем, какая теперь разница. Да, сынок. Это правда.
Илюша встал из-за стола, сделал шаг к двери и с отчаяньем мальчишки, страшно боящегося проиграть в очень важной игре, почти закричал:
– Скажи, я случайно попал в детдом? Это была ошибка? Скажи!
Сердце Фрумы разрывалось, она не могла, не в состоянии была слышать эту боль в голосе мальчика, – боль, сквозь которую прорывалась надежда.
– Да, – сказала она. – Ты попал туда случайно.
Илюша затих, грустно-грустно и понимающе глянул на мать и молча вышел из комнаты. Фрума поймала выражение его глаз. Взгляд, за который она готова была отдать всю свою жизнь.
Прошла неделя. Илья был задумчив, малоразговорчив. В воскресенье Фрума по обыкновению предложила пойти погулять – на сей раз заранее предвидя ответ. Но он оказался совсем не таким, как она ожидала. Голос сына звучал непривычно, отчужденно:
– Я догадался – моя мама жива. Я хочу ее видеть. Мою настоящую маму.
Фрума молчала. Это был удар – жестокий и безжалостный. Неосознанно направленный в наиболее уязвимое место. Самые тяжелые удары мы всегда получаем от любимых.
Фрума не имела права отказать сыну.
– Хорошо. Понадобится некоторое время, чтобы ее разыскать.
… В вагоне теснились люди, садились на освободившиеся места, ели, разговаривали. Звучала литовская речь, лишь кое-где – островки русской. Илья не прислушивался, он был полон своими переживаниями. “Я еду к маме. Скоро я увижу ее. Она спросит: “Нравится в училище?” Я скажу: “Да!” Потом, конечно, она обнимет меня и удивится, как я вырос и какая красивая у меня прическа”.
Он пытался представить себе, как выглядит его мама. Может, похожа на ту учительницу, которая в седьмом классе заменяла надолго заболевшую географичку. У нее были светлые волосы, очень спокойное миловидное лицо и добрые глаза. Тогда она покорила его сразу, и те несколько недель остались самым ярким воспоминанием мальчика о школе. Он мысленно беседовал с мамой, не замечая, что вкладывает в ее уста те слова, которые ему говорила обычно Фрума, и повторяет их с той же интонацией. Вдруг он спохватился, что не знает ее имени.
– А как зовут мою маму? – требовательно повернулся он к сидевшей рядом Фруме.
– Ее зовут Гита, – ответила она.
Гита
Это были непонятные, наполненные тревогой и надеждой часы ожидания. Охрана исчезла. Пустая вышка выглядела непривычно. Люди осмелели, заглянули в комендатуру. Никого. В солдатских казармах – тоже. Ни одного немца. Убежали – это поняли все. Откуда-то издали доносилась канонада. Но ворота оставались запертыми. Снаружи. Хотелось есть. С пищеблоком разобрались быстро – вымели всё, что нашли, до последней сухой корочки. И всё равно хотелось есть. Теперь уже и баланда казалась желанной едой. Только откуда ее взять?
Понемногу все собрались у ограждения. Женщины сосредоточились у ворот. Ждали. Радости освобождения не было. Потому что не было освобождения. А вдруг немцы вернутся? За эти три с лишним года люди насмотрелись всякого, попадали в разные ситуации. Прорываться за колючую проволоку? А зачем? Куда идти? А если вокруг немцы? То есть вокруг всё равно немцы. Потому что лагерь расположен в Германии.
Люди стояли и ждали. Переговаривались. Говорить было не о чем. Только один вопрос: что будет дальше? Ответа не знал никто. И всё же чувство опасности не проходило, несмотря на необычное ощущение свободы – ни окрика, ни выстрела, ни приказа, возможно, означавшего смерть.
Их было немного, оставшихся в живых. Может быть, две-три сотни. Немного по сравнению с десятками тысяч, прошедших через этот лагерь и канувших в небытие. Гита стояла с группой женщин. Ей было 16. Она не чувствовала своего возраста. Того шквала унижений, страха, боли, голода, который она испытала за эти бесконечно тянувшиеся дни, хватило бы не на одну длинную жизнь. Она стояла рядом с такими же изможденными и измученными людьми. И всё же выделялась среди них.
То ли природа, используя каждый крошечный шанс, упрямо пыталась наполнить жизненными соками девичье тело. То ли сочувствие и забота женщин поддерживали ее. Тех, которые пронесли ношу немыслимых страданий через огражденный колючей проволокой кусок ада на Земле. И повстречали на своем скорбном пути Гиту. И прежде, чем исчезнуть навсегда, пожалели ее, поделились, чем могли, отдали частицу себя. Одни – оплакивая своих погибших детей. Другие – просто потому, что они – женщины.
Мужчины стояли тут же, немного в стороне. Иногда кто-то отделялся от толпы, медленно брел в глубь лагерной территории и потом так же медленно возвращался. Доносившиеся издали отзвуки взрывов почему-то стихли. Наступила глухая настороженная тишина.
Невысокий пожилой человек подошел к густой толпе перед воротами и стал осторожно проталкиваться вперед. Женщины оглядывались и подвигались, освобождая проход. Мужчину знали. Когда-то его слава гремела на всю Вену. Соломон, или просто Моня, знаменитый портной, шил костюмы аристократам и артистам. Талант не спас его от лагеря. Но в лагере спас от смерти.
Моня приблизился к воротам в том месте, где стояла Гтиа, и тронул ее за локоть:
– Пойдем, я хочу тебе кое-что сказать.
Она послушно повернулась. Когда они выбрались на свободное пространство, Моня сжал ее руку, увлекая девушку в сторону бараков. Гита взглянула на него, увидела горящие, почти безумные глаза и внезапно поняла, зачем он тащит ее за собой.
Ей приходилось видеть лагерную любовь. Люди оставались людьми даже в этом проклятом месте. Приходилось ей видеть и Моню. Но никогда прежде он не звал ее. И никогда прежде ничего подобного с ней не происходило. Она остановилась, уперлась и еле слышно выговорила: “Нет!”
И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, невесть откуда, в руке у Мони оказалась конфета. Большая, яркая, в красивой обертке, настоящая шоколадная конфета. Гита не видела таких уже столько лет… С тех пор, как ее с мамой и папой затолкали в вагон и привезли сюда. Ей тогда было… Сколько ей было? Кажется, двенадцать. Маленькая, совсем маленькая девочка. Она ощутила во рту давно забытый сладкий и одновременно чуть горьковатый вкус. И перестав упираться, последовала за Моней.
Они вошли в барак, окунувшись в тяжелый воздух неухоженного человеческого общежития. Внутри никого не было. Гита протянула руку, но Моня отрицательно покачал головой:
– Потом. Сначала – э т о.
Он положил конфету, повалил Гиту на нары и стал судорожными движениями стаскивать с нее то, что с трудом можно было назвать одеждой… Девушка лежала безразлично, только в какой-то момент вскрикнула и сморщилась от боли. И тут же, повинуясь необъяснимому внутреннему сигналу, повернула голову в сторону двери.
В проходе стояли две женщины. Гита не слышала, когда они вошли. Желание укрыться, спрятаться охватило ее, но внезапно она осознала, что взгляды вошедших устремлены не на нее. Неотрывно, как заколдованные, они смотрели на конфету. Одна из них сделала шаг вперед и потянулась к невиданному лакомству. В то же мгновение Гита резко повернулась, чуть не сбросив Моню, схватила конфету и, порвав обертку, засунула сладкий комочек в рот. Выражение детского счастья и удовлетворения разлилось по ее лицу…
Их освободили в тот же день. После разных передряг и мытарств Гита попала, наконец, в Вильно – туда, где она жила до войны. Но куда деться одной, без помощи, в ставшем чужим и неприветливым городе? Если бы с ней были мама и папа… Если бы… Они погибли в первые же лагерные месяцы. Оставалась единственная слабая надежда. Когда Гита разыскала по памяти дом, куда они часто всей семьей ходили в гости, и постучала в дверь, ей открыла двоюродная сестра мамы. Два дня назад они вернулись из эвакуации. Это была неслыханная удача. Конечно, Гита осталась у них.
Она ни словом не обмолвилась родственникам о том, что произошло с ней в тот счастливый день освобождения. И когда внезапно всё обнаружилось, когда у Гиты заметно округлился живот, изменить что-либо было уже поздно. Юная мать не испытывала к новорожденному никаких чувств. Родственники – тоже. Его папа уже, наверное, давно шил в Вене костюмы. И мальчика сдали в Дом младенца. Отказавшись от него навсегда.
– Ничего не поделаешь, такова жизнь, – утешала тетя всплакнувшую для приличия Гиту. – Зато у тебя не будут связаны руки. Ты же еще совсем девочка, тебе надо думать о будущем.
О том, что будущим надо управлять, Гита догадалась сама. Она довольно скоро прониклась глубоким убеждением, что красота для молодой женщины – не только благословенный дар, но и товар, который надо умело подать и не продешевить. Она вышла замуж за преуспевающего адвоката, жила в богатом доме и растила двух прелестных детей.
Илья
Поезд пришел в Вильнюс в полдень. Пока выясняли, где находится нужная улица, пока добирались туда на автобусах с пересадками, прошло несколько часов. Район, куда попали Фрума с Ильей, резко отличался и от старинной центральной части и от новых пятиэтажек, мимо которых они проезжали. Там было многолюдно, здесь – пустынно. Красовались друг перед другом большие нарядные коттеджи, построенные в особом литовском стиле. Их окружали цветники. Перед одним из них бросилась в глаза скульптура, высеченная из цельного дерева. Успокаивающе журчала вода небольшого фонтана. Фрума сверила адрес – это был дом, который им нужен.
Обычно смелая, она отчего-то оробела. Никогда раньше она не видела Гиту. Только знала имя. Сестра помогла разыскать ее. Предстоящий разговор пугал и своей неопределенностью и возможным исходом для Фрумы. Но еще больше она боялась, как отразится он на ее мальчике.
Илюша стоял, пораженный увиденным. И незаметно подкралась заманчивая мысль: вся эта красота может принадлежать ему. Конечно, так и будет!
На почти ватных ногах Фрума поднялась на крыльцо и нажала кнопку звонка. Прошло несколько минут, дверь приоткрылась, ограниченная цепочкой. В узком проеме показалась женщина. Окинув взглядом посетительницу, она неприветливо спросила:
– Что вам нужно?
– Я его привела, – показала на мальчика Фрума. – Это Илюша.
– Не понимаю, – нетерпеливо повела плечами женщина. – Ну и что?
– Это ваш сын.
Илюша смотрел, не отрываясь, на возникшее перед ним видение.
Мальчишка обычно не замечает, как выглядит его мать. Она естественная и необходимая часть его жизни. Накормить, постелить, отругать, пожалеть. Она ждет и волнуется, когда он задерживается с друзьями до ночи, сердится, обещает самые страшные наказания – не пустить гулять, не дать денег на кино или мороженое. Сын злится, оскорбляется. Став старше, мальчики начинают поглядывать на одноклассниц, выделять кого-то из них, обсуждать учительниц – симпатичные или нет. Мать не входит в число оцениваемых женщин.
Сейчас Илюша увидел нечто, ослепившее его и так подходившее к этому удивительному дому, к саду и… к недавним мечтаниям. От восторга и полноты чувств он хотел позвать, но получился полушепот-полукрик: “Мама!” И забыв обо всём, мальчик взбежал на крыльцо.
Дверь лязгнула с грохотом, оглушившим Илью и Фруму. Впрочем, скорее всего, это им показалось. А на самом деле ее просто закрыли – резко и бесповоротно.
– Это шантаж! Мы не оказываем материальной помощи! Вы ошиблись! Не приходите сюда больше! Никогда! – донеслось из-за двери.
И стало тихо.
… На обратном пути ехали молча. Люди возвращались из столицы домой – кто с работы, кто с покупками. Постепенно вагон пустел. Вскоре осталось всего несколько человек. За окнами синева незаметно превратилась в сплошную темень, прорезаемую лишь огоньками полустанков и переездов.
– А она красивая, – задумчиво проговорил Илья.
Это были его единственные слова за всю дорогу.
Внешне в квартирке на Зеленой всё оставалось по-старому. Но отчужденность, которая исходила теперь от Ильи, словно сквозняком выдувала прежнее тепло. Фрума страдала, но ничего не могла поделать. Она со страхом думала о том дне, когда сын закончит училище. Эта дата неумолимо приближалась. А он тоже ожидал ее совершенно иначе, чем прежде. Еще совсем недавно, в солнечном прошлом, он шел к ней, как к свелому празднику, после которого – любимая, желанная работа. Сейчас всё смешалось в его сознании, потеряло определенность и устойчивость – правда, вымысел, доверие, будущее. И всё чаще ему вспоминалось приглашение в разведшколу.
Оставалось всего два месяца до выпуска, когда Илья сухим, как всегда в последнее время, голосом сообщил:
– Скоро у нас будут оформлять паспорта. Я возьму фамилию моей мамы.
И отвернулся к столу, за которым делал на большом листе какой-то набросок.
Это продуманное и жесткое заявление обожгло Фруму. Как бы то ни было, до сих пор они продолжали жить вместе, и сын был рядом. Его слова отнимали у нее даже призрачную надежду. С другой фамилией он станет чужим. Какая же она ему мать, если она – Мильштейн, а он…
– Ты хорошо подумал, сынок? – Фрума не решилась подойти к нему поближе, заглянуть в лицо. Он продолжал сидеть к ней спиной. – Нынешняя фамилия Гиты не имеет отношения к твоему рождению. Это фамилия ее мужа.
Рука Ильи, выводившая замысловатую линию, замерла. Он молчал. Потом, не поворачиваясь, спросил:
– Так что же мне записать в паспорте, чтобы всё получилось, как я хочу?
– Девичья фамилия твоей мамы – Городецкая, – отчетливо произнесла Фрума. И добавила: – Звучит совсем неплохо для молодого человека.
Через пару недель, в середине дня, когда Фрума сидела у окна и чинила свою одежду, открылась дверь и вошел Илья. В такое время он никогда не возвращался из училища. Молча подойдя к ней, он что-то вынул из кармана и положил на подоконник. Фрума глянула – это был паспорт. Сердце ее упало. Она отложила платье и осторожно взяла маленькую серую книжечку. Не сразу перевернула обложку. Можно гордиться – ее сын стал взрослым. Самостоятельным. Неужели это всё, конец такой трудной, но счастливой полосе ее жизни?
Открывая паспорт, она нарочно перехватила его так, чтобы палец закрывал фамилию. Внимание сразу привлек левый нижний угол. Фотография была плохая, тусклая, очевидно, снимали в училище. Она боялась оторвать взгляд от бледного прямоугольничка, лишь приблизительно передававшего черты лица ее сына. Но терпеть дольше было невыносимо. Фрума убрала палец.
Словно на белом экране, крупными, как ей показалось, буквами было выведено: Мильштейн. Фрума не сразу осознала, что это – ее фамилия. Невыразимое чувство – освобождения, и благодарности, и боли за то, что пришлось пережить бедному мальчику, – захлестнуло ее, бросило на колени перед сыном. Она исступленно целовала его руки, а слезы текли по ее щекам. Илья опустился на пол и прижался к ней:
– Ну что ты… Ну что ты… Мама…
* * *
Старший брат Фрумы и Зелды еще до войны уехал из Польши в Америку. Он писал о себе, о тамошних перспективах, приглашал сестер переехать к нему. Когда дочка подросла, Зелда с ней и мужем, собрав всё нажитое добро, которое уместилось в два чемодана, улетели в Нью-Йорк. Теперь в Друскининкай на улицу Зеленую письма из Америки стали приходить чаще. Фрума боялась неизвестности, боялась оставить пусть убогий, но привычный уголок, с которым столько было связано в ее жизни. Она внимательно читала доводы брата и не могла ничего возразить, разумом понимая, что он прав. Но сердце упрямо сопротивлялось.
И всё же эту битву выиграл разум. Решающим стало то, что Илюша уже имел специальность. Это давало шансы на будущее.
… Они последний раз шли по неторопливым друскининкайским улицам. Наступал новый этап в их жизни. Илья надеялся, что он станет более удачливым для них обоих. И для него – сына пожилого венского еврея и молоденькой девчонки, волей случая подаривших ему жизнь на холодных лагерных нарах. И для его мамы Фрумы – настоящей мамы, огненная голова которой, хотя и немного поблекшая, ворохом желтых осенних листьев плыла над тротуаром.